Потом капитан звонил, я появлялся на пороге и отдавал ему честь, стараясь прочитать в его холодных голубых глазах, что он задумал на этот раз. Иногда следовало распоряжение: «Отвести в тюрьму», но чаще он говорил мне, не торопясь, с ударением: «Не забудь…» Помню, на первых порах у меня все внутри обрывалось, когда он эти слова произносил, и поначалу я даже есть перестал и ночью глаз сомкнуть не мог. Дорого мне это обходилось, до утра мучили меня кошмары, и я, бывало, даже кричал по ночам во сне — товарищи мне рассказывали.
Так вот, когда он мне так говорил — «не забудь», я приказывал пленному идти впереди себя, выводил его подальше в степь, высматривал место побезлюдней, а потом кричал «стой!» и прошивал его «синей ниткой». Да, надо вам еще объяснить, что это за «синяя нитка». Так я окрестил про себя длинную очередь из своего автомата. А та, что покороче, звалась «желтая нитка», а совсем короткая — «зеленая». Я сам до этого додумался, никто меня этому не учил. Так вот, прошивал я его «синей ниткой», он падал вниз лицом, побьется, бывало, побьется, да и затихнет, а иных сразу наповал и сызнова возвращаюсь к дверям капитанского кабинета, на душе — тоска тяжкая, но чуть звонок зазвенит, тут уж я должен с веселым лицом взойти в кабинет, где капитан как раз другого допрашивать кончает.
Бывало, про какого-нибудь скажет мне в сердцах: «Гони ты его в шею, что они мне всякий сброд подсовывают…» Надо сказать, время попусту он терять не любил, стреляный был воробей: с мелочью разной и возиться не станет, с первых слов распознать умел, с кем имеет дело — с крестьянином или кем другим; сразу понимал, коли попадался кто-нибудь из главарей этой бандитской шайки (так у нас именовали арабов, что против нас сражались).
Мало-помалу обвыкнул я, не пугался больше, когда капитан говорил свое «не забудь», и с той поры занятие мое для меня стало вроде как для другого сигарету выкурить. Пустил пленного вперед — и всего-то дела, что крикнуть «стой!» в подходящем месте. А до того идет он впереди и дрожит, так дрожит, аж рубашка на нем трясется. Я, бывало, не выдержу, прикрикну на него: чего ты, мол, дьявол, дрожишь? Тяжелей мне работать было, когда видел такое. А попадались и такие, что спрашивали, куда это, мол, я их веду. «На прогулку, отвечаю, воздухом подышать». Ну, а потом прошьешь его «желтой» или даже «зеленой ниткой», и дело с концом, потому как патроны я берег, — нам велено было зря патронов не тратить, — и «синей» строчил, только если пленный был здоровяк или блажь на меня находила: подольше голос моей «Марианы» послушать.
Не думайте, сеньор, я и сам понимаю: гнусное это дело, а только с моей стороны преступления тут никакого нет. Вы, сеньор, там не были и не знаете, что делает с человеком война, а потом, я вам скажу, их тоже жалеть особо не приходится: когда наши к ним в лапы попадали, они еще не такое с ними творили. А мне что приказывали, то я и делал, за это капитан Мишле в ответе. Не по совести вы говорите, сеньор, как это я мог отказаться? Да тогда меня самого так бы «прогуляли»… Война, она война и есть: убивай или сам пропадай, а ежели убивать дурно, так что, по-вашему, помирать лучше, что ли? Было время, и я думал — лучше помереть, уж можете мне поверить, только у меня все же хватило ума держать те мысли при себе. И потом — не все одно: я или кто другой? А так почему нет: место хорошее, работы немного, человек, он ко всему привыкает. Вот здесь, в тюрьме, и то все уже освоились, скажете, нет? Да вы сами не хуже меня знаете, что так оно и есть. Ко всему человек привыкает, и я привык и делал это все вроде даже не задумываясь, только в глаза им старался не глядеть. К этому нипочем привыкнуть не мог. Но чтоб виду не показать, я им всегда на левое плечо смотрел, а потом скомандуешь: иди, мол, прямо и не сметь оглядываться, и все. Считай, что этого араба уже нет и в помине. Не думайте, что я их за людей не считал, отчего ж, — они тоже люди, но все же не такие, как мы. Ну да это не моего ума дело, где мне в этом разобраться. Капитан Мишле так говорил, да и другие тоже — люди все достойные. Я им верил.
Так вот, сеньор, с работой своей я справлялся быстро. Может, потому что совесть меня мучила, может, и так, но, уж конечно, не ради сигарет, что мне от капитана перепадали. Отменные были сигареты, что и говорить, но не ради них я старался. А просто чтоб скорей отделаться, да из головы вон. По ночам, правда, все равно бывало худо… Снились они мне: кричат, от страха трясутся, а я их «синей ниткой»… В ту пору злился я на себя: уж больно много патронов у меня выходило, а все потому, что никак я не мог заранее определить, кого какой ниткой прошивать сподручнее. После всего приходилось еще наподдавать им ногой по голове — на всякий случай, а то как-то раз один из них прикинулся убитым, я и ушел. За него меня тогда чуть самого не прогуляли, да спасибо, капитан вступился.
Не думайте, это все нешуточное было дело, и я от своей вины не отрекаюсь: что греха таить, льстился я на выгоду — тут тебе и чаевые, и сигареты, и поездки в город, и лошадь своя… Пожалуй, лошадь-то главней всего была, вы ведь знаете, сеньор, в наших краях все лошадники, а гнедой, что мне капитан схлопотал, славный был конек!
Пробыл я на этой работе добрых несколько месяцев… Сколько же раз за это время он сказал мне «не забудь…»? Не знаю… Поначалу-то я пробовал было считать: каждый раз на фляге заметину делал. Так до шестидесяти дошел и бросил. И что вы думаете: все меня уважали. Сержанты со мной были в дружбе, и даже офицеры разговаривали со мной запросто, по-приятельски.
Но вот однажды взяли мы в плен европейца, он вместе с марокканцами против нас сражался. Немало мы этому дивились: с чего это он полез за арабов заступаться? Командир велел поскорей вывести его в расход, я слыхал, как он говорил капитану, что дурные примеры заразительны, и в тот же вечер пленного расстреляли. Перед расстрелом капитан его допрашивал — уже ему-то поди было что порассказать, да только на этот раз ничего у капитана не вышло. Тот как взялся с ним препираться да так его словами отделал — любо-дорого было послушать. А потом вывел я его на прогулку и «синей ниткой» прошил ему голову. Солдаты наши видели мою работу и после мне говорили, что, мол, на бой быков похоже. А я, надо вам сказать, терпеть не могу боя быков: лошадей больно жалко.
Когда все было кончено и за ним пришли и сняли с него одежду, как вы думаете, что мы увидели? Он был весь в татуировке, с головы до ног! Чудеса, да и только! На пальцах рук вроде кольца надеты, на левом запястье часы, и стрелка на них десять двадцать показывает. Почему десять двадцать? Видать, ему одному про то было известно. На правой руке голая женщина, а на левой — флаг. И на груди вроде вязаная жилетка — красная с синим. На спине — другой флаг, французский, а на ногах, на одной — кедровый орех, на другой — звезда. И даже на пальцах ног, на каждом, по пятнышку. Мы прямо обалдели при виде эдакой диковины. И с тех пор пошла у нас мода на эти штуки. Вот тогда меня и разукрасили — видали на спине? Этот гад из Севильи уговорил меня, а я, дурень, не сообразил, на что соглашаюсь.
Ежели бы сообразил, попрыгал бы он перед дулом моей «Марианы», клянусь вам честью. А теперь уже нипочем, видать, красоту эту у меня со спины не вывести. Ума не приложу, как я перед Неной в таком виде предстану… Ах, дьявол его забери, этого парня! Загубил он меня, на всю жизнь загубил! Теперь до конца дней моих не забыть мне войну эту проклятую, пусть даже из головы я ее выкину, все равно она на спине у меня будет красоваться!
А вскоре случилось со мной то, что рано или поздно должно было случиться, и с той поры не мог я больше водить пленных на смертную прогулку… Я вам покороче доскажу, — не люблю я про это вспоминать.
Атаковали мы противника в горах, — в этих проклятых горах, на этой проклятой земле, где я все потерял, где я сам себя потерял, — и взято было пленных больше ста, и среди них женщины. Я, помню, подошел к капитану и говорю ему:
— Пусть капитан меня простит, но я не стану расстреливать женщин.