— Кто у вас тут главный? — спросил незнакомец.
— А у нас все главные, — ответил ему старик землекоп, мой приятель.
— Скорей всего, вот он, — вмешался десятник, указывая на Жоана Инасио.
Незнакомец сердито покосился на десятника.
— Почему же это он главный, когда ты здесь десятником поставлен?
— Я привез хинин, — обратился к нам инженер, — каждая таблетка стоит два милрейса. Вам придется оплатить только половину стоимости.
Все молчали.
— Мы совсем не обязаны были привозить вам лекарства. Мы просто хотели сделать доброе дело. Вы должны это понять.
— Но нам ничего не платят за дни болезни. Мы на этом половину заработка теряем. По справедливости, нам должны оплачивать лихорадку. Это ведь все одно как производственная травма или как там у вас называется.
— Ну хорошо, хорошо. Хозяева согласились обеспечить вас хинином. Будем считать, что все улажено. Но вам придется работать на совесть, чтобы оправдать эти расходы.
— Завтра же начнем, — заверил десятник.
А Жоан Инасио добавил:
— Хорошо, сеньор, мы завтра приступим к работе. Но нам нужны еще две женщины: носить воду и готовить пищу.
В эту ночь мы спали в бараках. Меня поместили в самый тесный, прямо возле сточной канавы. Никогда я таких бараков не видывал: шесть палок воткнуто в землю, к верхним концам поперек четыре шеста прилажено, а между ними ветки вплетены — вот тебе и стены. Лежаки из камней и глины, с изголовьем. Сверху солома постелена. А вместо крыши остроконечная нахлобучка вроде шляпы. Другие бараки хоть по виду походили на дома, и двери были из рогожи. А возле дверей навес — там рабочие обедали.
Свисток десятника (землекопы этот свисток сверчком прозвали) поднял нас затемно. Сперва мы явились к табельщику, и он всех нас переписал по именам на листок бумаги, а когда очередь дошла до меня, я и рта не успел раскрыть, как кто-то возьми да и скажи: «Записывай его Белая Лошадь — его все здесь так кличут».
Я было посмеялся над этим, а потом подумал: «Ох, не к добру они меня так окрестили, хоть и не верят они в белую лошадь, а она уже поди где-то близко по небу скачет да рвет копытами тучи».
Потом занесли мы свои котелки в кухню: там уже стояли наготове таганы и лежали дрова. На каждого полагалась пригоршня риса. Небо на востоке уже сильно оранжевое сделалось, когда мы погрузились на баркас: он должен был перевезти нас на другой берег, где тогда велись работы.
Меня поставили копать рядом со стариком землекопом, тем самым, что давал мне читать газету. У каждого из нас был свой участок земли, совсем как на кладбище, где у каждого покойника своя могила. Ноги утопали в жидком грязном месиве, но когда я захотел разуться, чтоб обувку не портить, старик остановил меня: здесь полным-полно острых камней и стекол, а ежели поранишься, запросто можешь столбняк заработать. Я до сих пор понятия не имел, что это такое — столбняк, а как он мне растолковал, так мне и вовсе в эту яму лезть расхотелось. Штаны подвернул, лезу, а сам не чаю, как оттуда живым выберусь.
Вскорости попривык, робеть перестал. И лопатой орудовать выучился. С одного маху захватить целую лопату земли и рывком поднять ее наверх, а там сбросить — это все сноровки требует, да и силы надобно немало. Спину у меня от этих рывков ломило немилосердно. Ноги стыли в холодной грязи, голову нещадно припекало солнцем.
В первый день умаялся я хуже, чем на уборке, руки-ноги у меня дрожали, а все тело было точно из ваты. После работы нужно было еще вычистить лопату и сапоги, но я уж не способен был шевельнуться. Пить хотелось до смерти, и весь день я то и дело просил напиться у мальчишки, который разносил нам воду в маленьком бочонке. Ночью никто не сомкнул глаз от комарья и москитов. Многие перебрались из бараков обратно на дамбу, как во время забастовки: там мошкару сдувало ветром, и она не так докучала. Я уже был не в силах никуда тащиться и так и остался лежать пластом на полу барака.
Наутро все помирали со смеху, глядя на мою раздутую физиономию. «Не иначе как Белая Лошадь забралась в пчелиный улей!» — потешались надо мной землекопы. Я проглотил таблетку хинина, и мне вроде стало полегче, а то уж я было решил, что не миновать мне опять лихорадки, да еще, чего доброго, в больницу угодишь. Как и накануне, сдали мы котелки кухарке, а потом землекопы стали меня спрашивать: как, мол, насчет ученья-то, будем дальше продолжать или нет. Я, понятно, сказал, что непременно будем, хотя, по правде говоря, не больно-то представлял себе, как это я с ними стану по вечерам заниматься, ежели после работы чуть живой до барака доползаю. Да не мог я им отказать: уж так мне было лестно, что меня просят, гордился, что вроде как учителем заделался.
После переклички принялись за работу, поначалу раскачивались с трудом — так всегда бывало по утрам. Еле-еле часа через два лопата моя заработала в полную силу.
— Вот ведь есть человеку дают что птице, а работать он должен как вол, — говорил мне старик землекоп.
Был он такой худой — страх глядеть, больной, видать: кашель колотил его беспрестанно. А когда я ему напомнил, что скоро суббота — получку получим, он только отмахнулся:
— Получка… Три деньги в день, куда хошь, туда и день.
— В такой грязи только свиньям ковыряться, — пожаловался я.
Но этого он не одобрил:
— Человек никакой работы чураться не должен.
Раздался свисток на обед. Баркас перевез нас обратно, и мы расселись под навесом. Маленький сынишка одной из кухарок ползал тут же на карачках, а потом притулился у моих ног. Наши рабочие вечно с ним забавлялись, кормили мятой картошкой. Малыш запихивал ее себе в рот и всем улыбался. А когда я вытащил гармошку и стал что-то наигрывать, тут парнишка прямо заверещал от радости, потянулся за игрушкой, схватил и засмеялся, да заливчато так…
Река все еще текла спокойно, только ветер все чаще налетал на нее и баламутил воду.
Достал я из кармана часы — время поглядеть, а наши вдруг как заржут словно оглашенные:
— Ой, парень, ты где это себе такой будильник отхватил? Небось дорого стоил? — надрывался один из землекопов, по прозвищу Куропатка.
— Ничего они мне не стоили, я их на состязаниях выиграл, — отвечал я.
— Ну ясно, он выиграл это колесо на велосипедные гонках, — продолжал зубоскалить Куропатка.
Землекопы, растянувшись после обеда на полу, снова грохнули.
Но я не очень-то дал себя в обиду.
— А вот и врешь, — сказал я, — это были как раз состязания по бегу. И мы бежали втроем: я, часовщик и полицейский. Только они далеко позади меня остались.
Жоан Инасио хохотал до слез, а кухаркин малец, сидевший у меня на коленях, смотрел, смотрел, как все кругом гогочут, да и тоже давай смеяться — вроде как наши шутки его рассмешили. Но тут засвиристел «сверчок», и мы снова стали переправляться к месту работы.
Десятник был чего-то не в духе и без устали придирался к рабочим: то не так да се не так, будь ты трижды неладен! Землекопы в ответ на его придирки и вовсе еле лопатами шевелили. А старик, мой сосед, так тот не мог сдержаться.
— Ну что под ногами болтаешься, — говорит, а сам вроде бы не к нему обращается. — Ты еще и на свет не родился, а я уже землю копал. В мое время землекопами за один день не делались, в этой работе тоже надо умельцем быть. А теперь каждая скотина, едва взявшись за лопату, землекопом себя мнит. Зато все водой и заливает, и выходит, что все наши труды за зря. А все потому, что уменья настоящего нету.
Ужас как старикан разошелся. Я было подумал, что и я у него за скотину иду — тоже не ахти какой мастак лопатой орудовать, но он глядел на меня по-доброму, видать, не для меня эти слова говорил.
— У, хозяйский холуй! — пробурчал вслед десятнику землекоп, которого у нас все звали Матросом.
— Ишь глаза-то у него — что вилки, того гляди, насквозь проткнет, — отозвался старик.
— Знать бы нам грамоту хоть немного, совсем бы другое дело было, — вздохнул Брюзга.
— Да вон рядом с тобой и грамотный, а тоже лопатой ковыряет, — возразил ему один из землекопов.