Девочка засмеялась, однако, все еще сторонясь, потянулась рукой к поросенку.
— Баба, а по телевизору тоже про Хрюшу в «Спокойной ночи, малыши!» показывают… Хрюша, Хрюша. — Вытянув губы трубочкой, внучка едва коснулась поросенка. — Ой, он меня не боится! Хрюша.
— Вот и имя ему внучка придумала! — сказала дочери Евлания. — Хрюша! Он и есть Хрюша, хрю да хрю! На ту осень будете с мясом.
Зима выдалась лютая. Хрюша почти не вылезал из соломы. Евлания возила ее на санках с фермы, не убирала старую, чтобы было теплее. Хрюша хорошел, наливался. Посмотрит Евлания на него — самой нравится, плюнет три раза через левое плечо, чтоб не сглазить, а уж Тюньке Романовой даже не показывала, та сама говорила, что глазливая, себя похвалит — через час «заломат», а кого другого, так три дня человека корчит.
Весна оголила старую огуречную гряду, и Евлания решила выпустить боровка во двор, чтоб убрать навоз. Хрюша носился по двору, потом перевернул колоду и подрывался под ноги Евлании. Она хохотала, потешаясь над его озорством, и думала, что пора Хрюшу холостить. А то мясо будет плохое. Забота эта растянулась на неделю. Ветеринарного врача, своего, деревенского мужика, зимой перевели на работу в сельхозуправление, в район, а на его место прислали молоденького, в очках, такого серьезного, что доярки два раза на день халаты стирали. Глянет — как пришьет к месту. Свой-то старый врач холостил весело, всем в один день, рука была легкая у человека. Новый же врач — пришлый. Как к нему подступиться? К тому же вся деревня держала свинок, боровок-то вот у Евлании да еще у управляющего.
— Холостить-то думать? — спросила Евлания у управляющего.
— А на што? Все равно сдавать буду. Знаешь, сколько проболеет? Весу убудет. Городские так съедят, натолкают луку-чесноку, все улетит.
— М-м, — неопределенно протянула Евлания и понесла свою заботу дальше. Ей ведь тоже мясо в город отправлять, зачем она детям будет плохое мясо класть? Веки вечные поросят холостили, чтоб только ел и вес набирал.
— Дак ты к очкарику-то подойди, — присоветовала Тюнька Романова. — Поди, врач, поди, умет.
— Для одной-то не насмелится. — Евлания посмотрела на Тюньку.
— Вот язви тя в душу! Как у нас все на коромысле зыбатся, а? — Хлопнула себя по бедрам Романова. — Нет чтоб сказать: бабы, кто хочет холостить, плати в контору, мы все обстяпам!
— Так оно вобче-то, — охотно согласилась Евлания.
— А у меня друга беда! — вздохнула Романова. — Свинки беспокоятся. Природа, мать ее за ногу! Че им, жрут, спят. Я уж касторкой поила, содой, впроголодь держала… Гли-ка, Евлаха, очкарик копотит на своей драндулетке, давай остановим!
Они выскочили на дорогу, замахали руками. Машина остановилась.
— М-м, я к вам с просьбой… у меня Хрюша…
— Свинья, что ли? — перебил ветврач.
— Ну да, м-м, надо холостить, а некому…
— Коновал я вам, что ли? — И дверца машины резко захлопнулась, машина рванула с места, оставив растерянную Евланию и рассвирепевшую Тюньку Романову.
— Чистоплюй, чистоплюй хренов! — ругалась Романова. — Приехал в деревню, а как яловая корова шарами по сторонам крутит.
— Может, правда не умеет, — успокаивала ее Евлания. — Пусть уж как идет, так и ладно.
За лето Хрюша вовсе заматерел, Евлания суеверно отговаривала себя не прикидывать, сколько в нем килограммов, но все же приблизительно знала, что уж под сто или даже больше. Он у Евлании жил вольно, пахал ограду, пасся на травке. Ночами она просыпалась в кладовке от его пыхтения у стены дома, где он любил спать, а по утрам чесался об угол так, что звенели банки на полках в кладовке. Она привыкла к его пыхтению за стенкой, и ей было хорошо, что рядом есть кто-то живой. И говорила с ним, а он рюхал в ответ. По утрам она звала его к колоде, и он, где бы ни был, отзывался на ее «Хрюша, Хрюша» и несся, тяжело вскидывая зад, к стайке. Евлания привыкла к нему и боялась жалеть: давно известно ведь, если жалеть поросенка, то он долго будет мучиться и не сразу дастся под нож. А все равно жалела. Такой боровок удачный попался, ни чумка, ни ринит не взяли, хотя у многих в деревне без прививок поросята сдохли или тяжело переболели.
В октябре выпал снег. Нарошнешный, но все же многие начали валить животину, натосковались ребятишки без пельменей, самим охота свежанинки. Евлания тоже дала знать дочери, чтобы приезжали, мол, все равно уж теперь дело к зиме пошло.
Приехала Катя с мужем в пятницу вечером, ребятишек оставила у городской бабушки. Евлания побежала к Шурке-маркитану договориться на завтра, чтоб с утра шел к ней борова валить.
Жена Шурки-маркитана орала на всю избу и лупила по Шурке чем ни попадя.
— Нажрался, гад, как винзавод воняешь! Говорила тебе, паразиту, чтоб никуда не ходил, пусть сами валят, если держат. Сам как свинья вернулся. На што мне мясо, если ты не человек вернулся! — И шмякнула под ноги Евлании огромный кусок вырезки.
Евлания знала, что каждый год Шурка-маркитан на месяц выбивается из колхозной жизни и жена его орет не переставая весь месяц, а после в магазине хвалится, что мяса Шурка натаскал на всю зиму, а напился водки на весь год. Поэтому Евлания обождала маленько, выбрала паузу и попросила:
— Нин, ты завтра с утра скажи своему, чтобы ко мне шел, а?
— Дак он уж обещался Романовым.
— Они колют, что ли?
— Да одну. Втора-то супоросная, все с твоим Хрюшей носилась. Ладно, Евлаха, ты иди, я скажу. Утром токо покарауль его, срамника.
И она с новой силой принялась орать на Шурку. А он, сидя на полу, спал, уронив голову на табуретку.
Утром Евлания проснулась ни свет ни заря. Хрюша орал не тише Нинки — с вечера специально Евлания не давала ему еды и сегодня уж нельзя. Хрюша, было слышно, прыгает на колоду, поднимает пятаком загородку в двери.
«Нельзя жалеть-то», — одергивала себя Евлания.
Она побежала к дому Романовых. Шурка-маркитан опохмелялся. Тюнька ему угождала.
— Ладно, Евлания, приду, — опрокидывая стопочку, пообещал Шурка.
Евлания успокоилась и пошла в магазин — тоже за водкой.
Зять спал долго, Евлания тихонько все приготовила, достала под сало тазик, обтерла магазинский ящик из-под папирос под соленое сало, накипятила кипятильником воды и села ждать Шурку.
Зять, потягиваясь, поинтересовался, когда все это н а ч н е т с я, поел груздей с жареной картошкой и снова пошел полежать.
Шурка не пришел и к обеду. Евлания снова побежала к Романовым, застала Тюньку, хлопотавшую над тушей, и похвалила мясо — жиру совсем мало.
— Возьми, Евлаха, кусок, потом отдашь, городских накормишь хоть, они, поди, стосковались по мясу-то.
Евлания не отказалась. Еще Тюнька сказала, что за ними, Романовыми, калым, поскольку Хрюша обгулял их Зинку. А насчет Шурки сказала, что его под руки увели на тот конец деревни, терли ему морду снегом и вели — всем охота побыстрей управиться. Евлания огорчилась и обеспокоилась. А придя на тот конец деревни, поняла, что Шурка на сегодня отмаркитанил — ни тяти, ни мамы, как только со свиньей управился…
Зять нервничал, говорил, что завтра надо уезжать, потому что он надеялся управиться за два дня и не договорился на понедельник.
— Может, сынок, сам завалишь, а? — без всякой надежды спросила Евлания.
— Кто? Он? — захохотала Катерина. — Да он палец порежет — зовет меня.
— Ну ладно, пойду-ка я дам хоть пойло скотине, он скоро дверь вышибет, живой, поди, — подхватилась Евлания.
И в воскресенье утром она не успела перехватить Шурку. И снова напоила Хрюшу. Зять совсем изнервничался, раздражался всякому слову Евлании, а потом сказал, что благодарит за угощение, и начал собираться домой.
— Ну видишь, я всей душой, — шептала дочери Евлания. — Для вас же ро́стила.
— Да ладно, мам, может, на ту субботу приедем, договоришься с Шуркой.
— Не приедем, — резко оборвал зять. — Хочешь, одна езжай. У меня есть дела поважнее, чем Хрюшины похороны!
— Возьми вот мясца-то, — толкала Евлания в картошку мясо, что дала Тюнька Романова.