До беглеца оставалось не более сорока футов, когда Мисдес окликнул его по -кельтиберийски:
– Если ты мужчина, остановись и прими бой!
Ваккей не отвечал, но Мисдес знал: Авар понимает его – языки кельтиберов и ваккеев схожи.
Он крикнул громче:
– Авар, я один! Ты будешь навсегда опозорен среди воинов, если станет известно, что ты уклонился от вызова и удрал, как трусливый заяц, от одного противника…
Эти слова возымели действие – конь ваккея, руководимый умелой рукой седока, стал замедлять бег. Круто развернувшись, беглец пустил его в сторону карфагенянина.
Мисдес тоже осадил коня и ждал нападения, которое последовало моментально. Авар размахивал ливийским мечом – вероятно, принадлежавшим убитому около палатки воину. Причем меч он держал в левой руке.
Мисдес крепко сжал рукоятку иберийской фалькаты , к которой привык в Испании, и ринулся на ваккея.
– Подлый карфагенянин! – прорычал тот. – Я убью тебя как бешеную собаку!
– Попробуй, – хладнокровно ответил Мисдес. Он, мастер боя на мечах, не знал себе в этом деле равных и был уверен в исходе поединка.
Бойцы сшиблись, но безрезультатно: мечи выбили искры, полыхнувшие в ночи, и пляшущие кони развели противников в стороны.
Внезапно Авар сделал резкое движение свободной правой рукой, и в лицо Мисдесу полетел мельчайший песок, который почему-то необычно сильно обжег глаза. Хлынули слезы, и Мисдес начал беспрерывно моргать. Сознание слегка помутилось. Увернувшись от удара меча Авара, он затряс головой, пытаясь прийти в себя. Ничто не помогало: жжение не проходило, а текущие ручьем слезы мешали видеть противника.
Авар громко расхохотался и, не причинив карфагенянину вреда, круто развернул коня и исчез в ночи.
«Ушел…» – с горечью подумал Мисдес, скрипя зубами от бессилия.
Вскоре послышался топот лошадей, крики, и из темноты вылетело несколько всадников. В одном из них он узнал ливийца, помогавшего искать молодого сына вождя.
– Командир, стой спокойно! – крикнул ливиец, доставая небольшой бурдюк. – Промой быстрей глаза, иначе будет поздно!
Он проворно лил воду Мисдесу на руки, а пока тот тер лицо, беспрерывно говорил:
– Как мне сказал по дороге один из наших испанцев, это измельченные сушеные цветы, растущие высоко в горах, перемешанные с мельчайшим песком. Такую смесь применяют ваккеи для ослепления противника. Наверное, Авар держал несколько маленьких свертков в сапогах. Он ослепил охранника и зарезал его же собственным ножом. Второму метнул нож в горло. Так же убил и третьего. Надо признать, отчаянный парень этот ваккей!
Ливиец цокнул языком, восхищаясь молодым врагом.
После интенсивного промывания Мисдесу стало легче, но горечь оттого, что двадцатилетний мальчишка обвел его вокруг пальца, да к тому же убил трех его бойцов, не уходила.
А что скажет Ганнибал, когда узнает, что столь важный пленник сбежал и, скорее всего, примется подбивать другие племена напасть карфагенян, возвращающихся из похода?
Об этом Мисдесу не хотелось и думать …
Вышагивающие по равнине воины мерзли от пронизывающего северного ветра: осеннее солнце Испании светило очень ярко, но тепла не приносило. Всю ночь шел обильный дождь, закончившись под утро, он сделал равнину труднопроходимой. Каждый шаг давался с трудом – ноги солдат увязали в разбухшей от воды земле.
Мисдесу было неуютно здесь в это время года. Осень Испании и осень его родного Карфагена схожи лишь названиями – более ничем. Это непохожесть забавляла его, но еще сильнее огорчала.
В сознании Мисдеса осень – это великолепная теплая, солнечная погода, как на его любимой родине. В эту пору карфагеняне отдыхают от порядком надоевшего летнего зноя, и уже не прячутся от палящего солнца, а наслаждаются освежающим морским бризом. Осень позволяет им активней заниматься своими бесконечными делами, доказывая всем, что не напрасно финикийцев считают самыми предприимчивыми в мире.
Мисдес, с рождения создавший свое представление об осени – именно о карфагенской осени! – не мог серьезно воспринимать то, что творилось с погодой сейчас. Разве это осень? Холодно, зябко, промозгло – бр-р, настоящая зима!
Его старшие боевые товарищи, прибывшие сюда с легендарным Гамилькаром Баркой, семнадцать лет воевали в этой мрачной стране. Они не могли уже и вспомнить, какова она – карфагенская осень …
Воспоминания Мисдеса были еще свежи: не прошло и двух лет, как он покинул родину. Он с тоской вспоминал теплый климат Карфагена, ласковое солнце, согревающее своими лучами и дающее ощущение восторга от великолепного осеннего дня.
Вместе с воспоминаниями приходили и неизбежные мысли о семье – об отце, матери, брате, сестрах… и о молодой жене, любовь которой Мисдес так и не успел вкусить: сразу после свадьбы Совет отправил его в эту проклятую страну вместе с Ганнибалом.
Аришат, так звали его красавицу жену, до четырнадцати лет жила в доме своего отца, сенатора Адонибала.
Сейчас ей шестнадцать. Она уже два года живет в отчем доме Мисдеса, под бдительным присмотром Гамилькона – его отца, боэтарха ливийских колоний , а в прошлом боевого товарища Гамилькара Барки.
Из тех редких писем, что Мисдес получал с родины, будучи на зимовках в Новом Карфагене, – надо же когда-то отдыхать беспокойному Ганнибалу от бесконечных походов! – он узнавал, что Аришат стала еще прекраснее, и тосковал по ней, что не пристало настоящему воину. Мисдес скрывал от всех свои мысли, боясь стать объектом насмешек, а на людях презрительно относился к слабому полу, всем своим видом показывая: женщины нужны мужчинам только для удовлетворения похоти и продолжения рода.
Но желание увидеть Аришат день ото дня становилось все сильней и уже не зависело от него…
Их брак был заключен отцами влиятельных семейств – как принято в Карфагене, по расчету. Но они полюбили друг друга с первого взгляда. Он точно знал: практичные карфагеняне не могут так любить. Да что там карфагеняне! Никто в мире так не может любить! Так не бывает! Его чувства к Аришат никогда не остынут! Их бесконечная нежность друг к другу может сравниться только с чувствами героев мифов и легенд, неоднократно пересказанных ему учителем - греческим рабом Пелагоном.
Старый Гамилькон игнорировал карфагенский закон, запрещающий учить язык эллинов: Мисдес вырос достаточно образованным юношей и знал греческий, звучавший в те времена повсюду – от Испании до Индии.
Подражая отцу, Мисдес выбрал карьеру военного. Он стал командиром. Хорошим командиром!
Сейчас войско, в котором он командует конницей, возвращается с богатой добычей из похода на ваккеев, где удачливый Ганнибал захватил их важнейшие города – Германдику и Арбокалу.
Бесконечная вереница воинов, отягощенная обозом, движется медленно, чтобы не растягиваться на неспокойной территории карпетанов, и иметь возможность быстрого построения в случае внезапной атаки.
Тон движению создают боевые слоны – обученные гигантские машины смерти; они плавно раскачиваются в своих кожаных доспехах, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Слоны страшны и ужасны для испанцев, никогда не сталкивавшихся со столь грозным и необычным противником. Движущееся по мокрой равнине войско подстраивается под огромных животных, чувствуя себя защищенными в их обществе. Но среди солдат только африканцы знают: испуганный или взбешенный слон одинаково опасен, как для чужих, так и для своих.
За слонами вышагивает пехота, состоящая из наемников различных народностей и национальностей. Вот ливийцы, одетые большей частью в добротные железные доспехи, но с кожаными шлемами на головах. Они вооружены девятифутовыми копьями, круглыми щитами со вставленными в центр круглыми же дисками, длинными кинжалами. В случае необходимости ливийцы формируют неприступную фалангу македонского типа. Эти бойцы – самые надежные в войске Ганнибала, так как наносят врагу наибольший урон.