Ещё несколько тяжёлых шагов и соответствующих ударов меча, и двуручник впивается в плоть щита, отскакивает с жалобным стоном. В прорезь вражеского шлема РоГичи видит твёрдый и внимательный взгляд. Как бы это сказать, не в испуге дело — противостоящие им солдаты отнюдь не испуганы, но бывает бесшабашная удаль, а бывает спокойная уверенность, опыт и холод понимания, просчёт ходов на несколько шагов вперёд.
Что ж, достойный противник, — капитан вздохнул, распрямляя грудь, пытаясь выровнять сбитое дыхание — помирать, если что, с суетливым сердцем не очень хочется. Он, естественно, не собирался сдавать поединок, но реально оценивал шансы против этого матёрого сержанта — ему, уже достаточно подуставшему, в защите, будто папирус против ножа, будет очень трудно… Но всё-таки они славно поработали, совершив этот рейд по тылу вражеского строя и пройдя чуть ли не половину его, облегчив товарищам, яростно влетевшим в уже неплотный строй ощетинившийся пиками, а сталкиваясь с отдельными, в лучшем случае двумя — тремя не совсем уверенными в себе противниками.
РоГичи замахнулся. Не сдвинувшийся с места латник подставил под удар меч и… о, Единый, за что! — верно послуживший двуручник со звоном сломался где-то к концу. Капитан, разъярённый этой несправедливостью, вместо того, чтобы отступить, и таким образом выиграть время, набычившись, чуть уйдя в сторону, противоположную уходящему по инерции мечу противника, резко сгруппировавшись, прыгнул вперёд. Латник пошатнулся, но успел среагировать, саданув щитом в грудь приставучего гвардейца, отчего зубы неприятно клацнули и потемнело в глазах. Но тот словно прилип, прижимаясь, чуть ли не повиснув на щите, уйдя из зоны действия меча, навалившись всем телом — пытаясь сбить того на землю — упавший — это уже частично побеждённый враг.
РоГичи левой рукой тянется к кинжалу на поясе — вероятность попасть в какую-то щель в сплошных латах из такого положения чрезвычайно мала, но она есть. Да и вообще, пусть хоть нож в руках, а то, как голый. Тут он увидел, как соперник подбросил в воздух оружие, ловко поймав обратным хватом рукоятку и понимает, что в следующий удар сердца быть ему заколотым, причём сам он не успевает да и не может ничего сделать: руки и ноги одеревенели и непослушны, он лишь в состоянии наблюдать приближение отточенного лезвия… В последнюю момент на пути меча вырастает некая преграда, которую оружие пробивает насквозь, царапает бессильным кончиком кольчугу на спине капитана, и дальше не идёт, а РоГичи под каким-то невероятным углом выпучив глаза, наконец-то видит, кто там… Подвижный и невысокий Шило, прикрывший командиру спину, самоотверженно бросился под удар.
Издав нечленораздельный и абсолютно несовместимый с человеческой речью рык, капитан будто подтягивается на всё ещё, не взирая на вес, удерживаемом щите, бьёт кулаком в голову латника. Ещё раз, ещё, как в трактирной драке, забрасывает вторую руку за затылок и бьёт лбом в шлем. Это больно, ибо его шлем с лопнувшим ремешком он потерял чуть раньше, поэтому голому лбу, закрытому всего лишь кольчужной сеткой противостоит выпуклое забрало. Тем не менее, это происходит столь стремительно, что латник не успевает освободить руку с застрявшим мечом, и так неожиданно, что наконец-то оступается и как-то нехотя заваливается навзничь. Капитан чувствует, как глаза заливает кровь, сознание темнеет, а он, полусидя — полулёжа, неудобно придавив ногу, бьёт кулаками по ненавистной голове, не давая возможности очухаться противнику, слабо шевелящемуся под ним. В какой-то момент привстаёт, чтобы приподнять тяжеленный щит и раз за разом с хеканьем лупит им по смотровой щели и в район шеи, будто норовя расплескать кованный доспех, и шторка темноты окончательно поглощает его…
Глава 11
Деметра отошла от графини Валии РоСлайши, матери Ланы и сама с облегчением подумала, что её родители находятся в своём родовом замке в северных пределах и сейчас в безопасности, может даже ещё и не знают, что в столице мятеж.
Интересно так: у такой… гм, строгой, можно сказать, образцово-показательной дамы высшего общества получилась взбалмошная, совсем далёкая от идеала воспитанной юной аристократки дочь. Леди Валия не прекращала попыток вернуть непутёвое чадо на путь истинный, но неизменно натыкалась либо на озорное противодействие, с которым она вообще не знала, как бороться — не бить же в конце концов розгами единственное дитя, либо на понимающее серьёзное лицо дочери, якобы послушной воле матери. Но часто наводящие вопросы вызывали у графини вполне закономерные сомнения в правдивости образа — как бы это не было очередным завуалированным розыгрышем — с Ланой никогда не знаешь, что ожидать, и вообще, бывает ли она когда-нибудь серьёзна. Леди Валия, воспитанная в строгости и пиетете к старшему поколению не могло прийти на ум, что поведение потомственного дворянина может быть иным, нежели… правильным. Все эти мужские штаны, кожаная одежда с металлическими вставками, безумное и опасное фехтование боевыми саблями, сумасшедшая езда на конях, пьянки и братания с молодыми мужчинами и (!) друг с другом — это всё было выше её понимания. Она знала, что то, во что превратилась её дочь, это следствие отсутствия у Ланы отца — однажды «дикие» сумели преодолеть перевалы и первым под удар попало родовое гнездо РоСвейши, родителей Валии, и отец Ланы повёл на помощь свою дружину и попал в засаду. В итоге жена и мать пятилетней Ланы овдовела и потеряла родителей (замок их с остатками воинов и всеми домочадцами был сожжён). Несмотря на эти трагические события, у Валии осталось стойкое неприятие оружия, и на владение им юными дворянками, которым вменено в обязанность беречь семейный очаг и слушаться мужа, она продолжала смотреть косо. В обществе же её поведение не изменилось, разве что добавилась толика холодка и отстранённости — графиня продолжала оставаться ровно вежливой в своём замкнутом мирке жёстких традиций. При этом она (не без помощи короля) успешно отразила льстиво — алчные взгляды соседей, облизывавшихся на её земли, будь то «выгодное» предложение о повторном замужестве или предложения всемерной помощи в обмен на «абсолютно не нужные небольшие» земельные участки объединённых в графство земель Свейши и Слайши. Сейчас, когда подросла Лана, ходившая в подружках у экзальтированной наследной принцессы (хоть одна польза от милитаристского сумасшествия увлечения юных дворянок!), злые языки и недобрые намерения поутихли.
Деметра, морально и физически уставшая, какая-то опустошённая, словно из неё последние события выцедили значительную часть жизненной энергии, мечтала лишь упасть на что-либо относительно мягкое и забыться долгим, в несколько суток часов — желательно проснуться и узнать, что всё само собой образумилось, а смерти и неясное будущее — это эпизод всё того же сна, большого такого и страшного, одним словом, кошмара. Что там говорить, она с трудом заставила губы растянуться в подобии приличествующей случаю улыбке при общении с графиней Валией. Да ещё продолжал немилосердно болеть нос, напоминая о постыдном для её гордости эпизоде. Мимо воли она тянулась рукой к этой части лица, раннее никогда не подводившей её даже пресловутым насморком, проверяя, не вернулась ли она в размеры, заданные ей природой. Проклятый наёмник, следует отдать ему должное, очень эффективно поставил её на место, слава Единому, что не совершил ничего непоправимого, а то ведь мог в качестве желания проучить её ну, например… руку сломать или — тьфу-тьфу, не дай дракон — зубы выбить… Вот была бы потеха! Деметра с выбитыми зубами! Хоть в болото прячься, как той лягушке, коль от твоей попытки улыбнуться все будут шарахаться… даже портовые «ночные»…
Она заторможено глянула на своих подруг — подчинённых — всё, что осталось от её десятка, таких же утомлённых, и как она, вялых, что замерли под стеной в полудрёме. И неожиданно ухмыльнулась — уж очень забавно они выглядели: будто долго мчались на диких конях через сплошную лесополосу, а в конце слетели в кювет, изрядно приложившись всеми частями тела…