Поднырнула под военный эшелон, выскочила с другой стороны, больно ударившись плечом о колесо и выронив таз с пеленками. Пока собирала, чуть не плача, мимо все проходили и проходили вагоны, прогибались под колесами рельсы.
— О-ой, мамочка-а… — всхлипнула Маша и бросилась догонять, прижав к груди таз с пеленками и кусок мыла.
— …Где Машка-то? — Подруга Зины держала в руках младенца и пыталась подальше выглянуть в окно. — Сдурела совсем. Останется ведь!
Поезд набирал скорость, и теперь в вагоне заволновались все.
— Отстала! Отстала! — слышалось со всех сторон. — А ребенок — здесь. Вот беда!
— С ума сойдет баба!..
— Может, в другой вагон села?
Антипов встревоженно повернул голову — он-то знал, что значит сесть в другой вагон.
Ребенок, все время молчавший, вдруг захныкал и заревел оглушительно.
— Клавк, че делать-то? — перепуганно спрашивала Зина, качая ребенка. — Ведь говорила ей, полоумной, говорила!
Антипов был встревожен не меньше других. Он поднялся и решительным шагом двинулся по коридору к тамбуру. Сейчас он крепко прихрамывал на левую ногу.
— Ой, девочки, она ж повесится, я ее знаю!
— Говорила ей: принеси ведро и стирай в тамбуре!
— Может, стоп-краном остановить?
— Ты что, за это под суд пойти можно!
А поезд по-прежнему набирал скорость, и станция кончилась, снова потянулась жаркая холмистая степь.
Пробегая по вагону, Антипов натыкался на узлы и чемоданы, наступал на чьи-то ноги, видел испуганные глаза женщин.
В тамбуре, поняв, что дело плохо, он рванул ручку стоп-крана, но куда там! Поезд продолжал катить, и, как показалось Антипову, еще быстрее. Пробежав еще один вагон, последний, он выскочил на площадку, рванул дверь, выглянул и увидел Машу, бегущую за поездом.
Таз и пеленки она прижимала к груди и еще сняла босоножки и рвалась вперед босиком. Концы красной косынки метались за ее плечами, взгляд словно прикипел к последнему вагону.
И Антипов понял, что она догоняет.
Невиданное дело, но расстояние между ней и последним вагоном медленно сокращалось.
— Бросай барахло! — крикнул Антипов, свисая с последней ступеньки площадки.
Она упорно продолжала прижимать к груди таз, пеленки и белые босоножки.
— Бросай, говорю, дура! — уже зло крикнул Антипов.
Нет, она не бросила. И догнала. Вот поравнялась с подножкой последнего вагона, и Антипов, свесившись, протянул ей руку. Но она сначала сунула в эту руку пеленки, потом таз и босоножки и кусок мыла. И только после этого протянула свою руку. Антипов легко оторвал ее от земли, вскинул на ступеньки, прижав к себе.
Некоторое время они неподвижно стояли на последней ступеньке, прижавшись друг к другу. Она перепуганно смотрела на него потемневшими глазами и дышала как загнанная лошадь.
— А вы молодец, — засмеялся Антипов. — Наверное, до войны спортом занимались?
Она вдруг всхлипнула, уткнувшись ему лицом в грудь, и заревела. На горячем степном ветру, под грохот колес.
Антипов, глуповато улыбаясь, поглаживал одной рукой ее по плечу и спине. И тут ликующе прокричал паровоз, словно поздравляя Машу с необыкновенной удачей в жизни.
Яркие синие звезды полыхали совсем близко, и черное небо слилось с черной степью.
Вагон спал вповалку. Не спали двое — Антипов и Маша. Они стояли у двери в тамбур, у открытого окна, совсем близко друг от друга, и разговаривали. Седой дедок с гармошкой во сне клонился набок и время от времени тыкался плешивой головой в бедро Антипову. Тот снова осторожно усаживал дедка в вертикальное положение.
— С моей работой, Маша, лучше в холостяках оставаться… — усмехался Антипов. — Я еще пацаном на гражданскую удрал… Потом вот в милицию определили. Сперва за бандитами гонялись, потом уголовщина, нэпманы всякие… Так вот жизнь и проходит… а вам сколько лет, Маша?
— Двадцать три…
— Мария… Красивое имя… — Антипов достал в темноте папироску, но прикуривать не стал, медлил, мял в пальцах. — А теперь вот на фронт меня и не пустили…
— Почему?
— Сухожилие перебито, хромаю… — вздохнул Антипов. — Попал в одну переделку с блатными, не повезло… Вот теперь еду в один городок, старшим оперуполномоченным откомандировали… Такие вот дела, Маша.
— В тылу тоже люди нужны… — как могла утешила его Маша.
— Нужны… — нахмурился Антипов и стал смотреть в ночную бездну.
— А вас как зовут? — чуть слышно спросила она.
— Что? — Он вскинул голову, отрываясь от своих мыслей. — Как зовут? Николаем зовут. Николай Андреич Антипов. Извините, забыл представиться.
— Дай закурить, служивый… — вдруг попросил проснувшийся дедок.
— Гляну, как там Игорек мой… — Маша стала пробираться к своему месту, где лежал спеленатый аккуратно, тщательно «упакованный» младенец.
Антипов дал деду папироску, зажег спичку. Тот закурил, закашлялся:
— Никак в толк не возьму: все служивые на фронт, а ты в другую сторону, отчего так?
— Много будешь знать, дед, плохо будешь спать.
— Понял… — Дед опять закашлялся. — Умному — намек, глупому — дубина…
Вернулась Маша, сказала с улыбкой:
— Спит…
— Спокойный он у вас.
— Ой, не говорите! Ночью бомбить стали, он на балконе спал, у Яшкиного деда. Там бомба в конце улицы рванула, все стекла повылетали. А он только глазищи открыл и ресницами хлопает.
Маша тихо рассмеялась.
— Яшка — это муж?
— Муж… — И Маше отчего-то сделалось неловко. — Пятнадцатого июля ушел. Мы только-только техникум закончили. Яшка лучший студент был, его сразу на инженерную должность взяли, комнату обещали дать… И сразу все поломалось.
— Братья, сестры есть?
— Брат тоже на фронт ушел, Витька. А сестру куда-то за Урал эвакуировали вместе с заводом.
За окном, еле видимые в темноте, мелькали приземистые кусты, одинокие деревья, иногда огоньки.
— Значит, совсем одна осталась?
— Почему? Мы с подругами из техникума как-нибудь устроимся.
— С грудным ребенком?
— В поезде много с грудными, я сама видела.
— Туго придется, Маша.
— В коллективе легче.
Керосиновый фонарь раскачивался под потолком, тускло освещая согнувшихся на лавках спящих людей.
— Утро скоро… Поспать бы немножко. — Маша виновато улыбнулась и стала пробираться на свое место, в душный полумрак.
Антипов долго смотрел ей вслед. Усмехнулся сам себе и над собой.
…К утру младенец заболел. Он исходил криком, сморщенное личико его покраснело, напряглось.
— Застудила ты его, Маша… — сказала Зина, когда младенца распеленали.
— А сыпь почему? — со страхом спросила Маша.
— Врачу бы показать, — неуверенно посоветовала Клава. — А вдруг скарлатина?
Пожилая женщина взяла ребенка на руки, деловито осмотрела:
— Никакой скарлатины. Ванночку нужно с отваром… Хорошо бы с крапивным, — сказала она.
— Растирания нужны… простудился он.
Ребенок надрывался от крика. В глазах у Маши стояли слезы.
— Сыпь какая-то непонятная, — опять сказала пожилая. — Неужели во всем поезде врача нет?
— Санитарный вагон утром отцепили…
— Да запеленайте вы его, сквозняки кругом.
И тут решительно влез Антипов. Сказал, будто приказал:
— Через полчаса Богуславск будет. Собирайся! Там и врача найдем и лекарство достанем. Где твои вещи?
Маша молчала, прижимая сына, и смотрела на Антипова растерянно. И подруги молчали — были страшно удивлены тем, что Антипов влез с таким предложением. Когда это они успели познакомиться так близко?
— Ну, что стоишь? — повысил голос Антипов. — Ребенок поправится и дальше поедешь. Где вещи?
— Под лавкой ее вещи, — сказала Клава.
Антипов сам полез под лавку, вытащил чемодан, эмалированный таз.
— Еще корзинка, — сказала Клава.
Антипов извлек на свет божий корзину, опять приказал:
— Пацана запеленай.
— Маш, ты что, серьезно? — спросила Зина.
— Серьезно, серьезно, — ответил за Машу Антипов.