— Сколько ему? — спросил он между прочим.
— Пять с половиной. Боже мой, что же делать? Придумай что-нибудь, умоляю! Спаси меня! Я умру, если его не найду! — И она зарыдала, уткнувшись лицом ему в грудь.
Голдаев растерянно гладил ее по плечам, бормотал бессвязно:
— Ну, чего реветь-то, гражданочка… искать надо… Ну, хватит, успокойся, кому говорю…
Они нашли маленького Егора на берегу лесного озера. Горел костерчик, и возле него в спокойной задумчивости сидел, маленький мальчик и смотрел на огонь.
— Ты что же, друг, тебя зовут, а ты не откликаешься? Нехорошо.
— Я отзывался, а вы не слышали… у меня горло уже село, не могу, — сиплым, едва слышным голосом отозвался он.
— Как же ты костер-то разжег?
— А я умею. У меня и спички есть. — Он достал коробок, потряс им в воздухе.
— А зачем разжег?
— Чтоб мама увидела. Кричать не могу, вот и разжег.
— Э-эй! — разогнувшись, закричал Голдаев. — Сюда идите-е! — Потом спросил мальчишку: — Как мать зовут?
— Вера…
— Вера-а! Сюда иди-и!
Потом она рыдала, прижав Егора, повторяла, будто в забытьи:
— Миленький мой, родненький мой Егорушка…
Мальчик был здорово напуган, а Голдаев стоял над ними и глупо улыбался, подмигивал мальчишке:
— Ишь ты, Робинзон Крузо…
…Потом они втроем ехали в город. Когда сели в машину, Голдаев протянул Вере руку:
— Позвольте представиться. Роберт Голдаев.
— Вера. — Она пожала ему руку, рассмеялась и, потянувшись к нему, горячо расцеловала. Видавший виды Голдаев был смущен.
Они ехали в город и без умолку разговаривали. Голдаев рассказывал какие-то веселые истории, и Вера смеялась, всем телом откидываясь назад, мотала головой, и рассыпавшиеся волосы закрывали ее лицо. И маленький Егор смеялся.
Он довез ее до дому, и она позвала его к себе. Уже рассвело, и вставшее солнце осветило городок теплым светом.
Вера поила его чаем с малиновым вареньем, кормила. Голдаев ел и пил охотно, много — проголодался. А она сидела напротив, счастливо улыбалась.
— Куда ты сейчас? — наконец спросила она. — В общежитие?
— Ага. Отсыпаться буду. Всю ночь прогуляли.
— Странно. — Она зачарованно смотрела на него. — Я думала, ты обязательно женатый… семья, дети…
— Дети, может, где-нибудь и бродят. — Он подмигнул ей. — Но мне об том неведомо… Мать-старуха в Калинине живет, вот и все родственники… Одиночка я по натуре, все свое ношу с собой.
— Не устал?
— Вещей немного — носить легко. — Он бесшабашно улыбался. — А твой что же? Сбежал и адреса не оставил?
— Сама ушла… — Она вздохнула и погрустнела. — Пил как зюзя. Какой это мужик, когда керосинит без продыху? Так, одно название… — Она опять улыбнулась, посмотрев на Голдаева. — И давно ты в Кандыме?
— Скоро четыре года.
— А раньше где?
— В Набережных Челнах трудился, надоело, уехал. Была там женщина… тоже с ребенком…
— Любил ее?
— Не знаю… — Он пожал плечами.
— Раз уехал, значит, не любил, — решила она.
— Ишь ты, как просто у тебя.
— Не любил, не любил, — упрямо повторяла она и улыбалась, и волосы со лба откидывала.
— А ты своего любила? — обиделся Голдаев.
— Любила… — Она опять задумалась. — Потом он совсем другим стал. Был богатый, стал бедный. Не деньгами, нет, нет! — Она испугалась даже, что он неправильно поймет ее. — Он душой был богатый, а водка из него все вытравила… Переживала я ужасно, постарела лет на десять…
— На тебя глядя, этого не скажешь, — усмехнулся Голдаев.
— Да? — Она смутилась под его взглядом, рука невольно зашарила по груди, пытаясь застегнуть пуговички на шерстяной кофточке. Возникла неловкая пауза.
— Ладно, попили-поели, пора и честь знать. — Он решительно поднялся. — Очень приятно было познакомиться, мадам.
— Мне тоже… очень приятно… — И она поднялась. — Я тебе так благодарна, ты даже не представляешь.
— Пустяки. Приятную ночь провели вдвоем.
Она проводила его в прихожую. По дороге он споткнулся о какую-то коробку, раздался металлический звон.
— Тише, соседку разбудишь, — прошептала она за его спиной.
— Ты с соседями? — удивился он.
— Ага. Две комнаты у нее, две у меня, кухня общая.
— Как в инкубаторе, — усмехнулся Голдаев. — Все одинаково.
— Не все. У нее муж есть…
Она открыла дверь, и Голдаев вышел на лестничную площадку.
— Ну, привет. — Он улыбнулся и протянул руку, и вдруг обнял ее, и стал жадно целовать, и она сама потянулась к нему, будто все время только этого и ждала, и повторяла, закрыв глаза:
— Роберт… Роберт… Роберт…
…Он и сейчас отчетливо услышал ее задыхающийся голос, увидел ее всю, тревожную и ожидающую… Вот сейчас, когда вырывал из КрАЗа последние силы и ежигал последнее горючее. От напряжения судорога сводила лицо.
Целина стала глубже, и теперь снег захлестывал радиатор и с шипением поднимались клубы пара. Немного погодя они встали.
— Теперь все. — Голдаев выключил двигатель. — Теперь сели намертво.
Венька молчал. Снаружи завывала пурга, шуршала снегом по стенкам кабины, по ветровому стеклу, и вокруг — мертвая снежная пустыня.
— К утру так заровняет — не надо хоронить, — вздохнул Голдаев.
— Нас будут искать, — подал голос Венька.
— Кто?
— Все. Ребята, строители, Федоткин — все! — убежденно ответил Венька.
На это Голдаев ничего не ответил. Закурил. Кабина быстро остывала. Голдаев включил двигатель, посмотрел на датчик горючего, пробормотал:
— На час-полтора осталось…
…На Воропаевской ГЭС готовились к перекрытию реки. Начальник стройки Гуров, главный инженер, начальник автоколонны, начальник перекрытия, инженеры других служб ранним утром обходили строй тяжелых самосвалов. Они выстроились, как на параде. Рядом с каждой машиной стоял водитель. Гуров здоровался за руку с каждым:
— Как самочувствие? Какие жалобы? Машина в порядке?
— Все в порядке, Валерий Анатольевич, к перекрытию готовы.
— В темпе надо будет, одним ударом.
— Сделаем, Валерий Анатольевич.
— Из Кандыма КрАЗы пришли? — спросил Гуров начальника автоколонны. ז
— Ждем с минуты на минуту. Пурга на трассе, могут запоздать.
— Без этих КрАЗов мы за сутки не успеем. Или как? — Гуров глянул на начальника перекрытия.
— Нет, — покачал головой тот. — Нужно еще минимум пять машин…
…Рассвело. Они сидели в остывшей ледяной кабине. Пурга не унималась, хотя небо посветлело — ветер согнал с него тяжелые тучи. Голдаев сжег горючее до нуля и, как только двигатель замолчал, сразу почувствовал мороз. Венька с ногами забрался на сиденье.
— Ччерт, даже побегать нельзя, чтобы согреться, — пристукивая зубами, сказал он. — Ноги заледенели.
— Скоро все заледенеет, — мрачно пообещал Голдаев. — И никто не узнает, где могилка моя…
— Нет, мне сперва в Воропаевске побывать надо, — -- вздохнул Венька. — Обязательно надо…
— Принцессу свою увидеть? — насмешливо покосился на него Голдаев.
— Ага…
— Тогда собирайся, — вдруг решил Голдаев и глубже нахлобучил шапку.
— Ккуда?
— Если мне интуиция не изменяет, отсюда до Корсукара километров десять. Дойдем помаленьку. А там на попутке — в Воропаевск махнешь.
— Ннет.
— Что — нет?
— Нельзя уходить, Роберт Петрович.
— Ты спутал, Веня, — улыбнулся Голдаев. — Оставаться нельзя. Иначе нам кранты.
— А машина? Ее занесет — потом днем с огнем не найдешь. Ведь машину на стройке ждут, у них каждый КрАЗ на счету.
— Ну, комсомолец, ну, мать твою! — Голдаев в сердцах ударил кулаком по колену. — Наблатыкался на собраниях языком молоть! Тебя самого так занесет — до весны откапывать будут!
— Ннет, я солярку жечь буду. Нас обязательно искать будут.
— Кому ты нужен? Перекрытие реки началось, понимаешь? Еще сутки про нас никто не вспомнит! — Голдаев начал терять терпение.
— Н ни чего подобного. Я уверен, нас уже ищут. — У тщедушного Веньки оказалось каменное упорство.