Как вы увидите, мы приводим образец и такой рецензии — типа «шанжан».
В РОДИМОМ БУЕРАКЕ
По-разному сложились судьбы многочисленных героев новой повести Фер. Пиджачного «Таежный взрыд». И крутой норов старого колхозного вожака Дормедонта Лакрицына не похож на мудрость Марфы Извозовой. И близнецы-прицепщики Сяпа и Сюпа не идут ни в какое сравнение с красавицей Лушкой. А кто скажет, что тракторист Евстигней недостоин своей самоотверженной подруги, когда он совершает лихой отъезд за сотню километров, чтобы добыть примочку для уха старика, не понявшего его самого, то есть тракториста?!.. И райкомовец Копытов, сначала обнаруживший себя как формалист и начетчик, вдруг поворачивается к нам другой, лучшей стороной своей натуры, видеть которую до того удалось только добрейшей Анисье Иероглифовне, да и то лишь потому, что безымянный шофер, застрявший со своим грузовиком в овраге близ «Красного буерака», дал возможность и Копытову развернуть всю ширь его скрытной, но доброй, в сущности, натуры. Даже второстепенные персонажи — вроде Пелагеюшки, появляющейся лишь на мгновение с чужим поросенком на руках; старика Альфредыча; тихих любовников Лики и Ники; конопатого Сашки; хромой Маланьи; бабки в переднике; тетки без повойника; голопузого мальчишки с незаурядной пупковой грыжей и других — таких разных и вместе с тем таких своих, родных нам и симпатичных людей, — даже их появление вызывает у нас радостное чувство по поводу того, что мы с ними познакомились, узнали их, обрели живой интерес к их судьбам, заботам, радостям, ссорам и увлечениям…
Когда дочитываешь последнюю страницу повести Фер. Пиджачного, то невольно думаешь: что-то теперь поделывают все эти люди, которых ты уже успел полюбить? Счастлива ли Лушка со своим Евстигнеем? Калерия Пущина укротила ли свой нрав? Сяпа и Сюпа купили ли себе желанные полуботинки на ранту? Дормедонт Лакрицын до конца ли понял, что так самовластно нельзя дальше вести по старинке вверенный ему колхоз?..
Эти и многие другие вопросы возникают в голове у читателя.
И мы с радостью будем ждать продолжения повести, чтобы возобновить наше знакомство со всеми перечисленными выше людьми, вошедшими в наше сознание благодаря дарованию писателя Ф. Пиджачного.
К. Непролазная
ТАЙГА РАСТЕТ
(О повести Ферапонта Пиджачного «Таежный взрыд» («Ухо»)
В далеком таежном колхозе «Красный буерак» произошло важное для всех членов артели событие: в порядке протеста против целого ряда единоличных и отсталых распоряжений председателя колхоза кряжистого старика Дормедонта Лакрицына, молодая истерически настроенная агрономша Калерия Пущина укусила Лакрицына за ухо. Укусила не втихую, не келейно — на вечеринке или на узком совещании колхозного руководства, а укусила открыто, на общем собрании членов артели «Красный буерак», в присутствии третьего секретаря райкома Копытова и даже инструктора из области Марфы Извозовой. Вот так сошла с трибуны к столу президиума и, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, гамкнула поросшее седым волосом председателево ухо, вызвав тем оглушительный гомон всех присутствующих на собрании.
И теперь весь колхоз гудит, как потревоженный улей. Мнения разделились: молодежь, в общем и целом, не одобряя метод укусов как форму критики, склоняется тем не менее к той точке зрения, что, по существу, в этом челюстном своем протесте права Калерия. Старики же сплотились вокруг кровоточащего органа слуха, принадлежащего опытному колхозному вожаку…
— Этак, если за каждую ошибку нас будут перекусывать, то, пожалуй, и ушей не напасешься! — выразила общее мнение старшего поколения зав. птицефермой Анисья Иероглифовна. — Вон меня летось гусак ущипнул за икру, так и то я недели три хромала… А у гусака и зубов никаких нет. Агрономша-то небось молодая, как отпечатает все свои двадцать четыре коренных, да резцы, да клыки, — тут и волком взвоешь, коли хотите знать…
И неожиданное воздействие возымел этот зубной эксцесс на личную судьбу дочери Дормедонта Лакрицына — Лушки. Тень отцовского уха пала на первую чистую любовь Луши и местного тракториста Евстигнея: старый предколхоза почему-то решил, что Евстигней поддерживал и лелеял коварный замысел агрономши, и старик запретил дочери видеться с трактористом. На деле же Евстигней более кого-либо горюет о беде, постигшей будущего тестя. Парень на собственном мотоцикле тайком от односельчан поехал ночью за сотню километров в медпункт за примочкой для Дормедонта…
Но пока Дормедонт лечил ухо и демонстративно устранялся от руководства колхозом, молодежь успевает по-новому разбросать удобрения на полях. Попутно выясняются огромные внутренние резервы колхоза как в инвентаре, так и в рабочей силе. Работавшему по старинке Дормедонту все это было невдомек. А тут под руководством инструктора Марфы Извозовой, привезшей из области новейшую литературу с описанием новейших методов сельского хозяйствования, все становится на свои места…
И вот уже в благодарность за умелую и своевременную подкормку суперфосфатами, которые так недооценивал старик Лакрицын, озимые все, как один, проклюнулись из жирного колхозного чернозема…
Пока происходит это проклевывание, Марфа Извозова со всею мудростью своих сорока лет и большим кругозором областного масштаба строго, но чутко учит раскаявшуюся Калерию тому, как можно гораздо более безболезненно и эффективно критиковать отстающих работников, не входя в соприкосновение с их ушами. Благотворными слезами орошает окончательно понявшая свою ошибку Калерия скромное, но изящное штапельное платье облинструктора. Она клянется впредь не давать воли своим челюстям…
Наоборот, суховатый по натуре третий секретарь райкома Копытов уже вторые сутки оформляет документацию на снятие Калерии с работы на почве ухо-зубного инцидента. Ему еще неясно, что не только анкетные данные и ярлыки, наклеенные на те или иные поступки, определяют физиономию работника. Кроме зубов, он ничего больше не хочет видеть в несдержанном, но честном и по-своему миловидном лице Калерии…
Столкновению мнений Копытова и Марфы Извозовой посвящена 19-я глава повести. И только когда доведенный до ярости Копытов почувствовал в себе желание лично замахнуться на Извозову именно за то, что она не согласна с ним, в нем впервые шевельнулась мысль: а можно ли карать так беспощадно за один-единственный укус?.. И правота юной агрономши постепенно делается ему все более ясной.
Финал повести рисует нам, как примирившиеся на общей оценке фактов Извозова и Копытов видят из окна, что предколхоза Лакрицын еще с забинтованным ухом, но уже бодрый и веселый идет по полям чуть ли не в обнимку со своей обидчицей — Калерией… И оба они не налюбуются на озимые, а Копытов и Извозова не могут налюбоваться на них самих — на примирившихся вожаков таежного колхоза… И Лушка, тут же неподалеку целующаяся со своим Евстигнеем; и старуха Анисья Иероглифовна, что ходит по селу с целой свитой из обожающих ее птиц — гусей, уток, кур, цыплят, казарок и даже одного павлина; и близнецы-подростки Сяпа и Сюпа, ежедневно перевыполняющие нормы прицепщика; и колхозные девушки и парни, такие чуткие ко всему новому, передовому, последнесловному; и старики, сидящие на завалинках, вспоминающие, начиная с японской войны, все события нашей истории; и заезжий шофер, что увяз в овраге подле деревни, — все эти наши люди умиленно плачут навзрыд, весело и шумливо разделяя радость по поводу счастливого исчерпания инцидента с лакрицынским ухом.
Нет сомнения, что читатель тоже заплачет добрыми слезами, закрывая эту хорошую, бодро зовущую кого надо и куда надо, книгу. Разумеется, в повести встречаются изредка «огрехи» в смысле языка или даже сюжетных ходов, но не они решают дело. Порекомендуем автору уточнить на стр. 78 реплику Евстигнея:
— Они пошли по большаку…