Одновременно с деградацией буржуазной семьи в романе прослеживается другая линия — рост классового сознания пролетариата, артамоновских рабочих. Коллективный образ рабочего класса показан в романе вторым планом, но в росте его сознательности, сплоченности, активности мы ясно видим, как артамоновские ткачи становятся той силой, которая «поставит точку» в истории господства Артамоновых. С каждым годом, замечают Артамоновы, фабричные «портятся», становятся «бойчее», «злее», а «шум в рабочем поселке беспокойней». Приходится прибегать к помощи жандармов и шпиков. Но и они бессильны: история — за рабочий класс.
Илья Артамонов — хозяин дела. Он энергичен, деловит, знает радость труда. Удача сопутствует его начинаниям. У его сына Петра уже «задору нет», он просто покоряется необходимости управлять фабрикой: «Дело человеку барин…»
Но при всей внутренней неприязни Петра к «делу» оно живет и расширяется само по себе («как плесень в погребе»). Такова объективность капиталистического развития: предприятия, тресты, монополии развиваются, расширяются в сравнительно небольшой зависимости от личных качеств хозяев.
Другой Артамонов «среднего поколения» — Алексей в отличие от Петра деловит, энергичен. Но история неумолимо клонит артамоновское «дело», как и весь капитализм, к закату, и его «ненасытная жадность к игре делом», «неприятная торопливость» не могут остановить исторического процесса.
Пытается уйти от социальной действительности другой брат Петра Артамонова — Никита.
Когда Горький рассказывал о замысле романа Льву Толстому, тот увидел в Артамонове, ушедшем в монастырь отмаливать грехи родных, воплощение нравственного величия. Но в романе Никита Артамонов не величествен, а несчастен. Он и сам не верит в свою проповедь, и не может кого-либо уловить в сети утешительных иллюзий, отвлечь от борьбы за изменение жизни, потому что «терпеть надоело всем», потому что народ идет к революции, а не к религиозному утешению.
Третье поколение Артамоновых — это «пустоглазый» Яков, ленивый и трусливый, неспособный к делу, ничтожный человек.
Горький далек от того, чтобы отождествить социальное вырождение капиталистического класса с вырождением физическим. Среди русской буржуазии предоктябрьского времени было немало ярких и талантливых людей, великолепных организаторов дела. Потому и в повести рядом с Яковом есть его брат Мирон, образ которого говорит о том, что силы Артамоновых далеко не иссякли и если они уходят со сцены, то это происходит по воле истории, которая подходит к людям с социальной, а не с биологической меркой.
В революцию уходит старший сын Петра — Илья. Это тоже символично: лучшие люди господствующих классов в период социальных потрясений осознают обреченность старого общественного строя и идут к тем, кто борется за новое устройство жизни.
Вырождение, измельчание буржуазии раскрыто Горьким в различных, но емких и символических планах. Так, Илья Артамонов любит Ульяну грубоватой, но здоровой сильной любовью, любовь Петра вялая и безразличная. Яков вообще не способен к чувству.
Илья убивает человека, защищая свою жизнь, его совесть спокойна; Петр убивает беззащитного мальчика и мучается совершенным убийством; Яков, пытаясь убить своего соперника, простреливает свои штаны, к тому же его унизительно оттаскали за бороду.
Особо выделен из народной массы Тихон Вялов — артамоновский дворник, «непонятный мужик» для Петра, «интересный мужик» для Ильи-младшего.
Сам Горький считал Тихона Вялова видоизмененным типом Платона Каратаева.
Горьковский Тихон Вялов и толстовский Платон Каратаев диалектически сложно и противоречиво отражают русскую действительность конца XIX — начала XX века — протест широких народных масс (в первую очередь крестьянства) против угнетения и несправедливости и их отчаяние, фаталистическую пассивность, незнание путей изменения жизни. Однако между созданием «Войны и мира» и «Дела Артамоновых» прошло более полувека. Эти полстолетия вместили в себя грандиозные стачки и забастовки рабочих, крестьянские восстания, три революции, русско-японскую войну, первую мировую и гражданскую войны. Уже в 1908 году Ленин писал о «смертельном ударе, нанесенном прежней рыхлости и дряблости масс». Романы созданы разными писателями, с разными взглядами, разными художественными принципами. Поэтому Тихон Вялов не простое повторение Каратаева, а образ, в котором с пролетарской позиции, с позиции писателя, обогащенного великим опытом трех революций и гражданской войны, переосмыслены каратаевские черты русской психологии, русской жизни, показана их историческая обусловленность и преходящность, — то, что Ленин называл «историческим грехом толстовщины». Поэтому, например, в устах толстовского героя были бы невозможны слова Вялова, узнавшего, что петербургские рабочие хотели разрушить дворец и убить царя: «Еще и церкви рассыплют. А — как же? Народ — не железный».
Присказки, афоризмы Тихона вскрывают суть буржуазного строя, являются своеобразным комментарием к происходящему. В глазах «хозяев жизни» Вялов дурак, но он такой же «дурак», как гашековский солдат Швейк или шолоховский дед Щукарь, в которых за смешным, комичным и нелепым, порожденным буржуазным укладом жизни, просвечивает подлинная народная мудрость.
Горьковская книга «Заметки из дневника. Воспоминания» включает портретные зарисовки и дневниковые записи предыдущих лет. «Книга о русских людях, какими они были» — так определял свой замысел писатель. В этих заметках и воспоминаниях отразились наблюдения Горького над темными сторонами жизни предреволюционных лет и над бытом «больного города» переворошенного революцией старого Петрограда, и потому изображение действительности получилось в известной мере эмпирическим, односторонним, преимущественно в серых, подчас даже мрачных красках. Однако общий вывод Горького был таким:
«Я вижу русский народ исключительно, фантастически талантливым, своеобразным… Я думаю, что, когда этот удивительный народ отмучается от всего, что изнутри тяготит и путает его, когда он начнет работать с полным сознанием культурного и, так сказать, религиозного, весь мир связующего значения труда, — он будет жить сказочно героической жизнью и многому научит этот и уставший и обезумевший от преступлений мир».
Горьковские рассказы и очерки 20-х годов очень сложны художественно: яркое изображение быта сочетается в них с изощренным психологическим анализом, глубоко скрытую авторскую мысль нелегко уловить сквозь многозначительные намеки и подчеркивания.
В «Рассказе о герое», «Караморе» разоблачается индивидуализм, стремление командовать людьми, себялюбие, эгоизм, псевдореволюционность.
«Карамора» — мастерское исследование души провокатора. Почему же сын слесаря Петр Каразин (Карамора), «старый партиец, организатор восстания, один из самых энергичных работников», стал предателем? Почему его жизнь сделала такой странный зигзаг? Карамора безразличен, равнодушен к людям, любит власть, любит командовать другими, в глубинах души индивидуалист. Подвиг, революционная деятельность для него дело азарта, любопытства, а не убеждения, опасный, но увлекательный спорт: «Разум не подсказывал мне, что хорошо, что дурно… Он у меня любопытен, как мальчишка, и, видимо, равнодушен к добру и злу… Непрочность побуждений к революционной работе я чувствовал особенно остро».
Писатель исследует сложность и противоречивость жизни послереволюционных лет. Так, герой «Рассказа о необыкновенном» Зыков готов уничтожить созданную на народной крови роскошь былых господ, но в этом справедливом гневе идет настолько далеко, что выступает против культуры и просвещения вообще: «Выучка — вот главная фальшь, в ней спрятан вред жизни». Не приемля «необыкновенного» как средства возвышения над другими людьми, подчинения и угнетения их, Зыков не отличает его от «необыкновенного» как красоты жизни, выявления лучшего в человеке. «Особенное, необыкновенное уничтожить, никаких отличий ни в чем не допускать, тогда все люди между собой — хотят, не хотят — поравняются, и все станет просто, легко». Но Горький хорошо знал: «просто, легко» в жизни не бывает.