— Станиславовна, ты прости меня, но я не могу пойти в ресторан, никак не могу.
— Тсс, слушай старших, как я раньше сказала, вначале мы идём в парикмахерскую, приводим твои волосы и ногти в порядок, потом заедем в мою квартиру, мне кажется, что где-то висят в шкафу оставшиеся после моей Анютки парочка вещичек, ты будешь пониже её, но у тебя же я поняла золотые руки, вот сама и подошьёшь.
Так, проблему с детьми попробую тоже решить, позвоню своей подружке Насте, она живёт не далеко от Москвы в деревне, ту я точно в ресторан не вытяну и попрошу подежурить. Или у тебя есть другие варианты?
— Есть, я могу маму попросить или соседку, она предлагала мне много раз свои услуги, но я ни разу ими не воспользовалась, ведь никуда с дому вечером давно не выхожу.
— Отлично, тогда всё равно позвоню Настюхе и постараюсь её уговорить на ресторан, с той будет попроще, ей и мои шмотки налезут, но опасаюсь, что тут все мои уговоры будут напрасными.
Что это у тебя здесь, я ведь кроме чашечки кофе ничего сегодня не ела и не пила.
Ух, котлетки, вкусные, чёрт побери, редко себя балую домашней едой, а в последний год, так вовсе обленилась.
И Фрося жуя, от удовольствия закатила глаза.
Парикмахерская находилась прямо в их ателье, там же рядом были обработаны ногти, и к трём часам дня они переступили порог Фросиной квартиры.
Таня зашла во внутрь и обомлела:
— Ефросинья Станиславовна, вы тут живёте одна, ведь это настоящие хоромы.
— Одна, совсем одна, уже целый год одна.
Видно было, что у Тани возникли некоторые вопросы, но она сдержала своё любопытство, ведь старшая напарница по работе тоже у неё ни о чём не расспрашивала.
Фрося вытащила из угла шкафа несколько вешалок, на которых уже скоро десять лет бесцельно висели два выходных платья и брючный костюм её дочери.
Трудно ей было даже себе объяснить, почему до сих пор она сними не рассталась, может быть в глубине души всё поджидала, что та вернётся домой, хотя надежды на это уже давно не было никакой.
Фрося увидела, как загорелись глаза у молодой женщины, когда она увидела яркое алое платье, которое подарил Анютке перед свадьбой Андрея, её щедрый и внимательный Марк.
— Мерь, вот это, оно тебя освежит, а то ты бледная, как белая ночь в Ленинграде.
— Я не могу, оно ужасно дорогое, вдруг испорчу.
— Дурочка, все эти вещи уже твои.
И Фрося демонстративно стала запихивать в большой пластиковый пакет оставшееся платье и брючный костюм прямо с вешалками.
— Мерь, я тебе сказала вот это алое, нет у нас с тобой времени играть в бирюльки, а я пойду позвоню Насте, ведь ей тоже надо ещё добраться до меня и приодеться, в парикмахерскую с ней уже не успеем попасть, да и её туда не затащишь, деревня и есть деревня.
— Станиславовна, а зачем ты так смеёшься над подругой, что деревенские не такие люди, как мы?
И тут Фрося закатилась таким смехом, что даже согнулась от хохота.
— Та-ню-ха, дурочка, чего ты злишься на меня, я ведь сама деревенская и какая, ты даже представить не можешь.
Девочка моя, я до сорока двух лет вот этими руками доила, полола, копала, навоз раскидывала.
Корова, куры, индюки и свиньи до сих пор мне снятся, а ты говоришь, что я смеюсь над подругой, что она деревенская.
— Вы деревенская, корову доили, навоз раскидывали, свиньи, куры?…
Глава 4
Фрося не долго говорила по телефону с Настей, очень скоро она раздосадованная вернулась в спальню, но увидев Таню в алом платье её дочери, ахнула от восхищения:
— Танюха, так ты ведь красавица, что шмотки делают с бабой!
Так, слегка тут подвернёшь в подоле и будет тебе платьице в самый раз.
Ведь у тебя фигурка то, что надо, как говорится, всё на своём месте.
Бюстгальтер хороший у тебя есть?
И колготки сюда лучше подойдут чёрные.
Ага, тогда туфельки не мешало бы ближе к цвету платья и в руки маленькая чёрная сумочка и тогда, глядя на тебя, вся московская тусовка станет на уши.
Таня вдруг резким движением, подхватив за подол, сдёрнула с себя платье, и, оставшись в нижнем до крайности застиранном белье, расстроенным голосом выпалила:
— Ефросинья Станиславовна, никуда я не пойду, не надо мне это платье, всё это глупости, глупости, глупости…
Она судорожными движениями натягивала на себя серую шерстяную юбку и под стать ей само вязанный толстый свитер.
Фрося нисколько не опешила от резкого выпада Тани, а, посерьёзнев, полезла в тумбочку, и достала оттуда маленькую коробочку с ювелирными изделиями.
— Эти побрякушки рассмотришь уже дома, когда будешь одеваться к выходу, обязательно надень на себя, не возмущайся, завтра вернёшь.
Так, оделась, забирай этот пакет с тряпками, засунь туда и это платьице и поехали, я тебя кое-куда завезу, а потом доставлю к тебе домой.
Не трать моё время на лишнюю болтовню, мне ведь тоже надо собраться к ресторану.
Уже на выходе из спальни, вдруг хлопнула себя по лбу, вернулась и достала из своего необъятного шкафа маленькую чёрную сумочку, отделанную бисером, и засунула в пакет с вещами, который держала в руках растерянная Таня.
— Там внутри найдёшь пробные духи и парочку губных помад, если подойдут, воспользуешься. Всё погнали.
Они заехали в промтоварный магазин, где когда-то работала Фрося под началом Марка.
Пошептавшись несколько минут с радостно приветствующими её продавщицами, она вскоре вернулась и засунула во всё больше разбухающий пакет в руках у Тани, шуршащие обёртками изящные вещички.
Обувной отдел расстроил Фросю своей скудностью и даже щедрые посулы не смогли изменить ситуацию, и Тане пришлось примерить единственную пару красных лакированных туфелек с белой вставкой отечественного производства.
— Танюха, мерь и не привередничай, вечер в них как-нибудь отходишь, нет у нас с тобой времени раскатывать по Москве в поисках более подходящей обуви.
Уже сидя в машине Таня сумела разлепить уста:
— Станиславовна, дай мне слово, что, когда я, наконец, получу алименты на детей от моего бывшего мужа, ты примешь деньги, что потратила на меня здесь сегодня.
— Не волнуйся ты так Танюшка, конечно, приму, они на меня с неба тоже не падают.
Хотя, скажу тебе по секрету, в своё время я не плохо поднялась на ноги в этом магазине, но больше информации на эту тему тебе не надо, меньше знаешь, лучше спишь.
При этих словах умудрённой жизнью женщины, Таня почувствовала в её голосе глубоко затаённую грусть.
Остановившись возле указанного Таней дома, Фрося вдруг резко развернулась в её сторону:
— Танюха, я поняла, что ты славно вяжешь, а шить умеешь, швейная машинка дома у тебя есть, кожу она берёт?
— Да, я обшиваю себя и деток, у меня старый Зингер, эта машинка от бабушки осталась, она не только кожу, но и любую дерюгу берёт.
— Вот и отлично, теперь осталось только узнать, умеешь ли ты язык за зубами надёжно держать, но об этом уже завтра, а сейчас брысь к деткам, к пол восьмому заеду, посигналю, на морозе не стой.
Зайдя в свою квартиру, Фрося взглянула на часы, было около пяти вечера.
Так, время ещё есть, но рассиживаться некогда, надо принять душ, подкраситься и начать наряжаться, давненько ведь не была в ресторане, а тем более, в Праге, где провели с Марком немало приятных совместных часов.
Настюха только расстроила, ни за что не захотела идти в ресторан, настоящая деревенщина и глупая баба, по-прежнему пашет на своего великовозрастного сынишку, всё хочет, чтобы он жил со своей семьёй, как она говорит, не хуже всех москвичей, можно подумать, что все жители столицы одинаково живут.
Хорошо ещё что, после освобождения с вольного поселения, Настя дала о себе знать и Фрося помогла ей поднять хозяйство и ей теперь не надо больше заниматься подсудным самогоноварением.
Фрося помогла своей подружке по тюремной камере выстроить добротный сарай, закупила молодых поросят и сейчас Настя выращивает с пол дюжины свиней и привозит на продажу на Московский базар сало, мясо и домашнюю колбасу.