— Вадим, надо бы детей наших проведать, — подошла к нему жена. Она в сарафане, который сама сшила, и босиком. На полных белых икрах — царапины. Лина где-то вычитала, что для здоровья лучше, если ходить по земле босиком. Золотистые волосы ее, в которых совсем незаметна седина, собраны на затылке в большой пук и завязаны черной лентой; огромные синие глаза ничуть не отличаются цветом от яркого неба над головой.
Он не разделяет беспокойства жены, в городе остались взрослая дочь с Димой, сын тоже уже не маленький. Маша умеет готовить, стирать и понемногу шьет. Но до матери ей далеко. Благодаря жене соседка каждый день приносит им парное молоко. Лина сшила ее дочери два платья. Местные ничего не продают на сторону, в деревнях теперь тоже натуральный обмен: молоко за платья или сахарный песок, мясо за дрожжи или водку. Но спиртное в Ленинграде продают по талонам: бутылку на месяц. Дерьмовый портвейн в три раза подорожал. До смешного доходит! Пишут в газетах, что водки полно, а вот бутылок не хватает, даже цену на них повысили. Сухие вина гонят невыдержанными, постоит дома бутылка — и у горлышка собирается белая плесень: закисает вино, хотя на этикетке указано, что оно марочное и с медалями.
— В Питер потянуло? — прикрепляя к раме гвоздями мелкоячеистую сетку, спросил Вадим Андреевич. Ленинград хотят переименовать в Санкт-Петербург, но Белосельский называет его Петроград, Питер… Проще и по-русски.
— От Маши давно письма не было, да еще сон нехороший приснился…
— Вроде бы ты раньше не была суеверной. А письмо она, по-видимому, послала с пятикопеечной маркой, а теперь нужно семь копеек.
— Рвут где только можно! Цены на почте повысили на конверты, а копеечных марок нет. Просто какое-то издевательство над людьми!
— То ли еще будет!
— Я была бы рада, если бы Маша вышла замуж за Юрия, — присев на опрокинутый ящик, сказала Лима. К круглому колену ее прилипла зеленая травинка. Хотя она и ходила босиком, ступни ее были розовыми, не растрескавшимися. Лина каждый вечер мыла их в теплой воде и смазывала какой-то мазью. На ночь делала маску из сметаны. В эти моменты Вадиму Андреевичу не хотелось смотреть на нее, зато кожа на лице жены была гладкой, лишь на шее и у уголков глаз виднелись тоненькие морщинки.
— Ты не возражала, если бы Маша и за торгаша Костю вышла замуж, — поддел ее Вадим Андреевич — А мне он никогда не нравился. Папа — профессор, а сынок — деляга, спекулянт!
— Милый, герои нашего времени как раз кооператоры и дельцы, — улыбнулась Лина, — И девушки льнут к ним. Они теперь самые обеспеченные люди. Костя хвастал, что больше своего папаши зарабатывает. И потом, он ведь не ворует.
— А Юрий как?
— Что — как? — не поняла жена.
— Нравится ли ему Маша?
— Ты с ним работаешь, а меня спрашиваешь.
— На работе мы на посторонние темы не говорим, — улыбнулся Вадим Андреевич. — И потом, Юра интеллигент, он обо всех женщинах отзывается положительно.
— Даже о проститутках?
— Надо бы подсказать ему, чтобы написал статью про них, — сказал Вадим Андреевич — Их теперь в Питере полно.
— Юра любит нашу дочь, — думая о другом, убежденно сказала Лина.
— А Маша?
— Вот этого я не знаю… Но раз порвала с Костей, наверное, и она к Юре неравнодушна.
— Вроде бы я еще не старик, а нашу молодежь разучился понимать… Я не говорю о юных грязных подонках, способных на любую пакость… Я собственную дочь не понимаю!
— Ты все про тот случай с Костей?
— Я не заметил, чтобы случившееся как-то отразилось на нашей дочери, — продолжал он, — Никакого раскаяния, переживаний, как будто ее комар укусил, она его смахнула и все дела.
— Ты хотел, чтобы она убивалась, страдала?
Вадим Андреевич забил до половины гвоздь в каркас, загнул его, прижимая сетку, и отложил молоток в сторону. Уселся прямо на траву у ног жены и посмотрел снизу вверх на нее.
— У нас с тобой все было по-другому, — сказал он.
— У нас тоже не все было гладко, — мягко заметила она.
— Даже когда ты… ушла, я знал, что мы все равно будем вместе, — сказал он, глядя мимо ее ног на ветхий забор — тоже нужно будет новый ставить! — на котором крутила хвостом сорока, поглядывая на них круглым блестящим глазом. Над соседской крышей медленно плыло небольшое округлое облако с розовой окаемкой снизу.
— И я знала это, — откликнулась она.
— Пусть я ее не понимаю, но Маша уже взрослый человек и, наверное, знает, что делает, — задумчиво проговорил он, — Она умна…
— В папу… — с улыбкой ввернула Лина.
— И у нее есть воля, вспомни, как она готовилась к вступительным экзаменам в университет? И сдала без всякой протекции. И учится хорошо. Все ее знакомые девочки оросились в Торговый институт, стали изучать иностранные языки, чтобы поскорее выскочить замуж за чужака, а наша дочь выбрала самую сейчас непрестижную профессию — преподавателя русского языка и литературы! Кто сейчас меньше учителей и врачей в стране получает? Даже после прибавки им жалованья?
— Маша любит литературу, писала стихи, теперь сочиняет рассказы…
— А вот Юра Хитров, зная иностранные языки, не кинулся к кооператорам или в совместное советско-иностранное предприятие, где можно быстро стать богачом, а пошел работать в нашу нищую газету с зарплатой в триста рублей!
— Он ведь еще пишет! И мне нравятся его статьи о преступности, коррупции, событиях в Литве.
— Он много писем получает от читателей. Вот я сижу здесь и, поверь, ничуть не беспокоюсь за газету. Знаю, что она в надежных руках… — Вадим Андреевич вдруг умолк и стал пристально всматриваться в сторону дороги, заросшей с обеих сторон высокой травой. Он даже встал с земли и приложил ладонь к глазам. Высокий, с распахнутой на широкой груди белой рубашкой, с всклокоченными на голове темно-русыми волосами, он походил на былинного русского богатыря.
По разбитой дороге с колдобинами и подсохшими лужами медленно пробиралась к ним вытянутая остроносая серебристая машина с низкой посадкой. Иностранная марка, только какая Вадим Андреевич пока не смог разобрать. Лина тоже поднялась с ящика и по все глаза смотрела на машину, миновавшую последний дом и явно направлявшуюся к ним.
— Господи, да это наши, Вадим! — радостно вскричала Лина. — Маша, Дима!
— И легок на помине — Юра, — улыбнулся он. Приятно, живя в глуши, вот так неожиданно увидеть родные лица.
Серебристая машина марки «БМВ» с забрызганными грязью колесами остановилась перед домом, распахнулись дверцы, и Маша с Димой, перепрыгивая через штакетник, валявшийся у опрокинувшегося забора, бросились к родителям. Юрий Иванович приветственно помахал рукой и открыл багажник. Серебристый металл ослепительно заблестел на солнце, золотом вспыхнули длинные русые волосы нагнувшегося молодого Хитрова. Вера Арсеньевна записала ему в свидетельство о рождении свою девичью фамилию. Как чувствовала, что брак ее будет недолговечным.
— Мои милые горожане, — целовала детей Лина Вениаминовна, — А мы уже собирались сами ехать в Ленинград!
— В Санкт-Петербург, — солидно заметил Дима, он скоро догонит в росте сестру, — Мы на выходные. Папа, дядя Юра выжимал на шоссе сто сорок! Мог бы и больше, но дороги-то наши сам знаешь какие.
Высокий худощавый мальчишка с вихром на голове смотрел на отца, толстоватые губы его улыбались, глаза хозяйственно ощупывали участок, окрестности, задержались на недоконченном вольере.
— Клетка для кроликов? — поинтересовался он.
— Для цыплят, — улыбнулся отец. — У нас еще четыре утки есть.
— Где они? — завертел головой с русой челкой Дима.
— На озере, — кивнул отец.
— Дикие?
— Да нет, домашние…
— Я посмотрю! — Дима сорвался с места и побежал по узкой тропинке к озеру.
Нигде так, наверное, люди не рады гостям, да еще таким дорогим, как в деревне. Лицо жены светилось радостью, Вадим Андреевич тоже не мог сдержать счастливой улыбки. С сумками в обеих руках подошел Юрий Иванович, поставил их на землю, протянул руку. Не сдержав порыва, Вадим Андреевич привлек его и обнял: