же народ. Их миллионы, если переходить на счет. В одной только нашей стране коммунистов почти вдвое
больше, чем жителей во всей вашей Финляндии. И это все лучшие люди из народа. Его основное ядро. А может
ли ядро какого-нибудь вещества быть чужим этому веществу? Не питать его и не питаться им?
Такой вопрос он мне задал, этот первый настигший меня в глубине России парторг. Что я мог ответить на
такой вопрос? А он продолжал:
— Коммунистическая партия — это душа и совесть народа. Она вобрала в себя все мечты и чаяния,
накопленные народом за многие века. И не только вобрала. Она впервые в истории человечества берется
воплотить их в жизнь. Так чью же она волю выполняет, по-вашему?
Да, он умел задавать вопросы, конечно. Правда, мог бы и я кое о чем его спросить, пользуясь богатым
арсеналом премудрого Юсси Мурто, и кое-что сказать ему в ответ, не очень для него приятное. Но он с такой
убедительной силой высказывал свои суждения, что у меня не повернулся язык ему возразить. И надо было,
кроме того, помнить, кто у кого был в гостях и кому полагалось быть скромнее и вежливее: гостю или хозяину?
Я только спросил:
— А вы уже много воплотили?
Его не смутил такой вопрос. Он ответил, не колеблясь:
— Да, много. Мы спасли человечество от фашистского рабства и построили фундамент будущего
общества.
— Будущего? А настоящим вы не занимаетесь?
Такой вопрос я ему задал, чтобы хоть немного сбить с него самомнение. Нельзя допускать, чтобы русские
сознавали в чем-нибудь свое превосходство над другими. Это к добру не приведет. И худо не будет, если
напомнить им лишний раз, на каких дремучих задворках жизни человечества они еще обретаются. Тут всегда
будет к месту непререкаемое мнение о них великого мыслителя Юсси Мурто, позволяющее видеть русских все
в том же неизменном неприглядном свете, какой издавна применялся при любом разговоре о них.
Я, правда, мог представить даже из опыта своей Суоми, какую страшную судьбу готовил Гитлер народам
Земли после ее завоевания. А он ее непременно завоевал бы, не окажись на его пути Россия. Здесь обломались
его стальные зубы. И какой великой крови это стоило русским, которые в то время только еще закладывали свой
знаменитый фундамент! Я мог это представить, конечно, однако зачем было так вот прямо признавать заслугу
русских перед человечеством? Не стоило давать им повод заноситься. Вот почему я кольнул его настоящим. Но
он без колебания ответил:
— Настоящим? Пойдемте, я покажу вам наше настоящее.
Ему, как видно, было не привыкать показывать иностранным гостям свое хозяйство, и проделать это
лишний рал он не считал за труд. Но я не собирался у него задерживаться. Я сказал:
— Если вы хотите показать мне новые коровники и телятники, то я их уже видел в других местах вашей
России Такое настоящее есть и в нашей бедной Финляндии.
Он спросил:
— Что же вы понимаете под настоящим?
— А то, как человек живет сегодня, что он ест, во что одевается, чем владеет. И главное — доволен ли он
всем этим?
— Вам все это показать, или рассказом довольны будете?
Я прикинул в уме, выбирая, что мне выгоднее, и сказал:
— Думаю, что хватит с меня и рассказа.
— Хорошо. Итак, что он ест, наш человек? М-да. Показать это наглядно было бы проще. Я могу вам
назвать его деревенский продукт. Но перечислить все, что он привозит из города, будет несколько труднее.
— А каков у него деревенский продукт?
— Деревенский продукт несложный: зерно, мясо, овощи, то есть все выданное ему за трудодни.
— А сколько у него трудодней?
— У кого как. У некоторых сто, а есть по пятьсот и больше.
— Значит, некоторые работают у вас только сто дней в году?
— Выходит, так. Сто дней — это обязательный трудовой минимум.
— Что же они делают остальные двести шестьдесят пять дней?
— А это зависит от личных качеств. Ленивый может совсем ничего не делать.
— Но чем же он кормится?
— А ему хватает полученного по трудодням.
— Это так много?
— А вот подсчитайте. Одного только зерна выдано по три килограмма на трудодень.
— Какого зерна?
— Разного. Ржи полтора кило, пшеницы кило, проса полкило. Картофеля выдано по четыре с половиной
кило, овощей по три с половиной.
— Каких овощей?
— Да всяких. Дуняша, ты не помнишь, как мы там овощи-то распределили?
Дуняша помнила. Помедлив секунду, она перечислила:
— Капусты по два и три десятых килограмма, моркови по четыреста граммов, помидоров по триста
пятьдесят, огурцов по двести пятьдесят и свеклы по двести.
Я представил себе все это увеличенным в сто раз, и у меня получилась изрядная груда. Дуняша тем
временем назвала еще некоторые продукты:
— Мяса по двести граммов, масла по двадцать, сена по килограмму, соломы по полтора. Шерсти
желающим по десять граммов. Да еще меду по полведерочка в среднем пришлось на двор.
Я сказал:
— Два кило масла на год — мало. Я бы еще попросил.
Парторг усмехнулся.
— Мало ли что попросили бы. Сколько заработали, столько и получайте.
— Но я работал не сто дней.
— А сколько?
— Триста по крайней мере.
— Ну что ж, получайте шесть кило масла.
— Все равно мало.
— Конечно, мало. Но жена у вас тоже выработала триста трудодней.
— Ах да, жена. Верно.
— Вот вам уже двенадцать кило. Да из детишек старшеньких кто-нибудь полсотенки трудодней добавил
за летние каникулы, сынок там или доченька.
— Да, да, доченька. И сынок тоже.
— Вот, стало быть, еще два килограммчика. Да и сами вы разве ограничитесь тремя сотнями трудодней?
Или не потянет вас иногда перевыполнить норму?
— А как это делается?
— Очень просто. Вот, например, у нас при вспашке на лошади норма — шесть соток за день. А
некоторым удается вспахать по двенадцати соток. Получается два трудодня за один день.
— О, если так, то я могу и три нормы вспахать. Выдержала бы только лошадь.
— Ну вот, видите! Глядишь — и целый пудик масла набежал, а то и больше. Но дело все-таки не в том,
чтобы за количеством трудодней гнаться. Трудодни сами по себе — не выход из положения. Да и не наберешься
на всех трудодней. Иной раз просится человек на работу, а работы нет. Зимой так бывает или ранней весной, а
то и в конце лета, когда до копки картофеля еще далеко, а хлеб с полей уже убран. В это время только строители
обеспечены работой и те, кто на севе озимых занят или на подъеме зяби. Лошади все нарасхват. Когда трудодень
полновесный, то и работа в радость. Приходится очередь устанавливать, чтобы поработать всем желающим.
— Вы сказали: “Лошади нарасхват”. А тракторы как? В таком крупном хозяйстве главную работу
выполняют, наверно, тракторы?
— Да, так оно и есть в других колхозах. И у нас будет рано или поздно. Но пока что мы обходимся без
них. Дело в том, что тракторы — собственность государственная. Они не продаются, не покупаются. Их
нанимать надо. А это не всегда для нас удобно, потому что с трактористами вечная морока. То они не ко
времени в других местах заняты, то им овраги не нравятся, то погода не по душе, то у них поломка. В самое
горячее время подвести могут. А своим тяглом как захотел, так и распорядился. Да и трудодни лишние в самом
колхозе останутся. Но главное-то все же не в количестве трудодней, а в том, чтобы щедрее их оплачивать.
Масла, например, не по двадцати граммов выдавать из того, что остается после продажи государству, а по
сорока или пятидесяти. Но для этого надо повысить продуктивность молочного скота. Тут мы еще не на высоте.
Вот потому-то я и говорю, что плохо вы работали. А пока ешьте масло от своей коровы.
— От своей?
— Ну да. От той, что стоит у вас на дворе, то есть находится в вашем личном пользовании.