природу вносить поправки”. Юсси Мурто внимательно выслушивал его слова, но потом опять говорил свое:
“Это у вас наигранное, придуманное для отвода глаз. А под прикрытием этого вы все равно тайно готовите для
захвата мира легион двухметровых”. И снова отвечал ему Иван: “Ништо! Развлекайтесь на здоровье этими
бреднями. Заполняйте ими пустоту своей жизни. А время свое покажет! Время будет нашим главным судьей”. И
опять Юсси Мурто приводил ему какой-то свой упрямый довод, но я уже не слыхал его, уйдя наконец в
глубокий сон.
22
Когда я проснулся, на точке хлопотала одна молодушка. Парень в лыжных штанах уехал за водой, а
девушка Маруся спала внутри палатки. Остальные трое уже грохотали далеко в поле своими тремя тракторами,
обгоняя там каких-то своих соперников по состязанию, тоже, наверно, не имеющих понятия о подлинной,
трудной и невеселой работе, дающей человеку его каждодневный хлеб. Стараясь не смотреть в сторону плиты,
где молодушка опять что-то жарила, я побрился и помылся у рукомойника, укрепленного на стене фургона, и
обратный путь к своей постели проделал тем же манером, не глядя в сторону плиты. Но что-то вкусное там
жарилось — это я уловил ноздрями.
Повязав галстук и надев пиджак, я зачесал, как всегда, назад волосы и помедлил немного, все еще избегая
смотреть в сторону плиты. Пора было уходить, конечно. Кто меня держал? Солнце поднялось уже довольно
высоко. В сторону солнца мне предстояло идти. Путь, как видно, ожидал меня не близкий, и кто знает, как на
этом пути обстояло дело с пищей. Неторопливо сложив холщовую подстилку и одеяло, я зажал между ними
подушку и понес все это к палатке, откуда доносилось дыхание спящей девушки. В сторону плиты я не смотрел.
Чего я там не видал? И только положив постель на траву возле палатки, я обернулся к плите, чтобы сказать
молодушке:
— Спасибо вам, хозяйка. До свиданья.
Но она сказала удивленно:
— Да куда ж это вам такая спешка? А чайку-то стаканчик на дорожку разве не выпьете? Вот и оладьи
готовы.
На это я не придумал, что сказать. Бывает в жизни человека такое, даже у очень умного и гениального
человека. Вот ему надо сказать что-то вроде: “Спасибо, я не хочу, я сыт, я потом, я там успею”, — а он вместо
этого молчит, словно прикидывая в голове и так и этак. И, конечно, если он это не может прикинуть сам, то кто-
то прикидывает за него. И вот, вместо того чтобы уйти с пустым животом в далекий неведомый путь, он
вынужден сесть возле железной плиты на дубовую чурку, а перед ним на табуретку ставится тарелка с горячими
оладьями, кружка чаю и блюдце со свежим клубничным вареньем. И он пьет и ест все это, нанизывая на вилку
оладью за оладьей, с которых капает сало. Такое наказание приходится ему испытать за его неумение найти
вовремя определенный ответ. Но нельзя сказать, чтобы меня особенно огорчило это наказание. Нет, я перенес
его с твердостью, без жалоб и стонов и даже сказал еще раз на прощанье “спасибо” русской молодушке, которая
потому, наверно, и не пустила меня к ночи в Корнево, чтобы ввергнуть в это испытание.
До Корнева действительно оказалось не близко. Одна только тропинка взяла у меня без малого полчаса, и
едва ли не два часа шел я по грунтовой дороге, которая изгибалась туда и сюда среди холмов, обходя овраги и
балки. Лесов было мало в этой части России, так свирепо изрезанной оврагами. Не мудрено: сюда я еще не
успел завезти древесные семена. Что делать. Не мог же я разорваться. Приходилось им поэтому запастись пока
терпением и подождать немного до той поры, когда некий расторопный финский деятель по имени Аксель
Турханен соберется к ним насаждать леса и укреплять овраги.
Безлесье зато открывало моему глазу новые отдаленные пространства. И я увидел, что Россия все еще не
кончалась даже здесь. Ее пологие холмы с посевами хлебов и деревнями тянулись дальше к югу, западу и
востоку, сопровождаемые белыми облаками и птицами, которых тоже могло не хватить в конце концов на такую
невероятную обширность. Не знаю, как далеко они туда дальше простирались, эти русские зеленые холмы.
Синее марево окутывало их на горизонте, не давая разглядеть последний холм, за которым начиналась
Австралия.
А пока я так вглядывался в сторону юга, выискивая глазами кромку России, дорога моя, идущая на
восток, постепенно изогнулась к северу, приведя меня опять к высокому берегу реки Оки. Здесь обрыв берега
был когда-то прорезан оврагом, уносившим размытую дождями почву к реке. Теперь этот овраг давал выход к
реке той дороге, по которой я шагал. Но я не спустился по ней к реке, потому что деревня Корнево стояла как
раз там, где у дороги начинался уклон. Дорога уходила вниз по скату бывшего оврага, а деревня расположилась
по обе стороны от ската на ровной земле. Ее крайние дома, подступавшие к береговому обрыву, оказались,
таким образом, намного выше дороги, уходящей между ними по прорези оврага вниз.
Перед каждым домом росли деревья, среди которых виднелись также и березы. Контора тоже была
заслонена деревьями. Но я узнал ее по надписи и поднялся на крыльцо. А внутри конторы опять оказалась
девушка. Так у них устроены все их конторы, что обойтись без девушек они не могут. Зная заранее, каким
ответом она меня порадует, я не стал задавать ей вопросы. Я только сказал: “Здравствуйте” — и протянул
письмо. Она ответила: “Здравствуйте” — и, взяв письмо, сказала:
— Это парторгу.
— Парторгу?
— Да, Василию Миронычу.
Вот как дело обернулось. Догнал он меня все-таки. Хорошо еще, что звали его Василием, а не Иваном.
Но как мог угадать рыжий агроном, что человек по фамилии Парторг приготовился перехватить меня именно
здесь? Да, у них очень крепко поставлено дело по части связи друг с другом, когда им нужно уловить
смертельного врага. И теперь все для меня было кончено. Девушка между тем сказала:
— Я передам ему, когда придет. Или вам сразу же и ответ нужен?
Этим вопросом она как бы давала мне лазейку. Она давала мне повод сказать: “Нет, ответ мне не нужен.
А нужна мне железная дорога. Где она тут у вас?”. Но я не сказал этого. Язык у меня не повернулся сказать. Это
была не та девушка, для которой следовало установить закон о подметании улиц. На лице этой девушки была
приветливость, и в голосе звучали те же знакомые мне певучие перезвоны. А они были отличием хороших
людей, насколько я это успел заметить. Кроме того, это была миловидная, рослая и полногрудая девушка,
налитая здоровьем и силой. Нет, пожалуй, надо было повременить еще немного с тем законом.
Не получив от меня ответа, она встала с места и, выходя в коридор, сказала:
— Сейчас узнаю, где он. А вы пока посидите, пожалуйста.
Из коридора она вошла в другую комнату, и оттуда послышался ее певучий голос:
— Алло, Кривули? Василий Мироныч еще там иль нет? Рядом даже… Дай-ка мне его к телефону. Это
парто-орг? Василь Мироныч, тебя тут человек один ждет. Придешь? Скоро ль придешь-то? А-а, ну-ну.
Пропев это, она вернулась в свою комнату и сказала мне:
— Сейчас будет. Минуток через десять.
Легче мне не стало от этого, но изменить я ничего не мог и потому остался сидеть возле ее стола, за
которым она подсчитывала своих коров. Заметив, что она кончила подсчет, я спросил:
— Много коров получилось?
Она улыбнулась, показав белые зубы между полными, румяными губами:
— Да я не коров подсчитывала.
— А что?
— Деньги. Я сберкассой ведаю.
— А-а. И много вам сюда денег приносят?
— Много ли приносят? Да совсем почти не приносят. А вот как сама пойдешь к людям да поговоришь с
ними, так только успевай книжки вкладные выписывать. На девятьсот процентов план выполнила.
— Ого!