ничего не понимающие глаза и, наконец поняв, что перед нею отец, бросилась к нему на шею, принялась
чмокать его в подбородок и в ухо.
Павел Петрович тщательно вытер лицо носовым платком, впервые в жизни ему было неприятно от
поцелуев дочери, от того, что его целовали губы, только что целовавшие чужого человека.
— Я, видимо, опоздал, — сказал он.
— Что ты! В самое время! — заговорила Оля. — Вот шампанское, вот яблочки.
Павел Петрович ушел в переднюю и вернулся тоже с бутылкой шампанского, тоже с яблоками и
конфетами. И снова ему было неприятно от сознания, что нашелся человек, не менее его сообразительный и
точно с таким же, как у него, вкусом.
Бутылку он откупорил более ловко, чем Журавлев, — вино не ушло на костюмы и мебель; налил из нее в
свой бокал, чокнулся с Олей и с Виктором и сказал:
— За твое, дочка, счастье. Ничего другого тебе не хочу. Счастье — это самое главное в человеческой
жизни.
Еще чокались и еще пили. Павел Петрович наливал только себе и только из той бутылки, которую принес
сам. Выпив один за другим три бокала шампанского, он подсел к роялю, заиграл одним пальцем и запел:
…Я тебя там один подожду
И на самом пороге беседки
С милых уст кружева отведу.
— Варя очень любит эту песню, — сказала Оля.
— Варя? — в раздумье ответил Павел Петрович и опустил крышку на клавиши рояля.
— Папочка, — снова сказала Оля, — скоро мой день рождения…
— Тринадцатого сентября. Счастливейшее число. — Павел Петрович улыбнулся. — Я вот тоже
тринадцатый. Тринадцатый директор в институте. Счастливейший директор. — Он смеялся так, что Оля видела:
смеяться ему совсем не хочется. А Павел Петрович добавил: — О твоем дне рождения я помню, можешь без
намеков.
— Я вовсе и не для намеков. Я просто хочу тебе предложить: давай устроим вечер. Все-таки крупная дата
— столько лет, и к тому же начало моего самостоятельного труда. И небезуспешное начало. Меня сегодня очень
похвалили. Урок прошел хорошо.
— Хорошо? — переспросил Павел Петрович заинтересованно. — Ну расскажи, расскажи.
Оля принялась подробно рассказывать. С интересом слушал ее рассказ и Журавлев. Изредка отпивая
шампанское, он следил за тем, как со дна бокала, из какого-то одного места, наперегонки бежали кверху
цепочки быстрых пузырьков.
Журавлев догадывался, что у Олиного отца какие-то неприятности; он догадывался об этом по странному
поведению Павла Петровича. Он знал Павла Петровича еще по заводу, где Павел Петрович был самым
уважаемым человеком в области сталеварения, держался всегда просто, но уверенно, всех сталеваров знал по
имени, любил с ними беседовать возле печей или в конторке. Журавлеву он нравился больше других инженеров.
Некоторые черты Павла Петровича Журавлев попытался перенять. Он, например, знал, что Павел Петрович
абсолютно точен; если Павел Петрович сказал, что придет в цех в три часа семь минут, то это именно так и
будет: семь минут четвертого, а не шесть минут или восемь. Журавлев наслушался рассказов о точности
главного металлурга и сам стремился к такой точности; это ему удавалось, но, к сожалению, никто этого не
замечал, разве только Оля, которая всегда хвалит его за точность.
Виктор Журавлев был из тех молодых рабочих, которые идут на смену старым, неся множество
незнакомых, неведомых и невозможных прежде навыков, черт и качеств. Старые рабочие сильны опытам,
умением, преданностью своему делу; молодые — широтой познаний, стремлением к тому, чтобы учиться,
учиться и учиться, не довольствуясь затверженным на веки вечные. Всю зиму Журавлев ходил в вечерний
университет по литературе, открытый при педагогическом институте. Занятия литературой он совмещал с
учением в вечернем металлургическом техникуме, все вечера у него были заняты. По воскресеньям он ходил в
музеи, пристраивался к какой-нибудь экскурсии, бродил за ней и слушал объяснения экскурсовода. Если для
него в этих объяснениях оказывалось что-либо непонятное или его что-либо заинтересовывало особо, он шел в
вестибюль музея, пристраивался к следующей экскурсии и выслушивал объяснения другого экскурсовода. Он
читал множество книг; иногда далеко за полночь, тайно от матери.
Первые книги, какие он прочел, были “Как закалялась сталь” и “Овод”. Потом он читал о Спартаке, о
Степане Разине и Емельяне Пугачеве, о декабристах — о бесстрашных борцах всех эпох и народов. Его
заявление на бюро райкома комсомола было не случайным, что он, дескать, вырабатывает и будет вырабатывать
в себе отвагу и мужество. Ему нелегко было решиться голой рукой разрубить струю огненного шлака, но он
решился; он решил разрубить и струю стали. И когда кипящая сталь обожгла ладонь, когда прямо в мозг
ударила, как гвоздь, острая боль и когда запахло горелым мясом, у него хватило мужества не заорать, не завыть,
а более или менее спокойно сорвать огненную нашлепку с руки вместе с мясом, до кости, и без посторонней
помощи дойти до медпункта. Бледный, с дрожью в теле, он храбрился перед фельдшером: “Ошпарился
маленько. Ожог первой степени. Смажьте чем-нибудь”.
Виктор Журавлев умел размышлять, раздумывать, следил за газетами и журналами, но он никогда не лез
в разговор, если его не спрашивали, не кичился своими знаниями, не выставлял их напоказ. Иной раз старики
усядутся перед печью — все в ней идет нормально, можно покалякать, или, например, сойдутся в обеденный
перерыв, запивая бутерброды чаем. И толкуют, толкуют, особенно по международным вопросам. И разводят они
такую доморощенную дипломатию — слушать тошно. Журавлев не полезет в спор со стариками. Зачем?
Послами во Францию или в США они уже наверняка не поедут, пусть тешатся и мирно живут и работают.
Может быть, и старики хорошо относились к Журавлеву, потому что — уважительный парень.
Как он сам рассказывал Оле, у него была тяжкая драма из-за девушки, которая уехала на Дальний Восток
и не захотела вернуться. Шли годы, ему казалось, что он ее все еще любит, все еще страдает о ней. Но время
тоже делало свое упрямое дело. Встретив Олю — не тогда, конечно, не на бюро райкома, где Журавлев и в
самом деле подумал, что перед ним отвратительная ханжа, блюстительница нравов, какие встречаются не
только среди старых, но и среди молодых дев, и не тогда еще, когда она пришла к нему в цех, а позже, в пору
катания на лодке, и еще позднее, бродя с нею по городу и рассуждая обо всем на свете, — он позабыл
покинувшую его девушку, он влюбился в Олю, увидев, что она неизмеримо нужней ему, в миллион раз
любимей, чем была та девушка. Он полюбил ее горячо и нежно, и, в соответствии со своим характером,
романтично. Он никогда бы не осмелился ни обнять ее, ни поцеловать, если бы Оля сама вдруг однажды не
обняла его и не поцеловала. Он ей был за это бесконечно благодарен, она облегчила ему великий мужской труд
любовного объяснения.
Виктор следил за струйкой быстрых пузырьков в вине и думал о том, что ему очень бы хотелось быть тут
всегда, с Олей и с Павлом Петровичем, что ведь он, Виктор, тоже со временем что-нибудь да будет стоить в
сталеварении, и, как сказать, кто поручится, не окажется ли он верным помощником Олиному отцу, если не в
самой науке, то в претворении науки в жизнь, в практику, в производство. Ведь бывший заместитель Павла
Петровича, Константин Константинович, уже зачислил его в бригаду, которая на днях начнет разрабатывать
новый метод борьбы с водородом в слитках по идее, предложенной Павлом Петровичем. Говорят, что и сам
Павел Петрович примет участие в работе бригады.
Оля закончила рассказ о своем первом дне учительницы истории и снова задала вопрос о дне рождения.
— Хорошо, — сказал Павел Петрович, — пожалуйста, гуляйте. Только без меня. Я, видимо, староват для