На берегу пришлось сложнее. Сложившаяся на этот момент времени крепкая привычка финансовых органов не платить по своим счетам и изворачиваться всеми возможными способами от этой неприятной процедуры вынудила нас пойти на лобовое столкновение с командованием дивизии. Дело в том, что перед увольнением в запас офицер просто обязан отгулять полный отпуск плюс все, недогулянное по каким-то причинам. А ведь за все это надо платить! Цветными, хрустящими бумажками с изображением Кремля. И, судя по всему, кадровики «Арбатского военного округа» подсчитали предстоящие убытки из «своего» кармана, прослезились и доложили куда надо. Эти самые, кому доложили, пришли в ужас. Ана что дачи достраивать?! Детишек за границей обучать?! Мерседесы покупать? Жить-то в конце концов на что? На свою «нищенскую» генеральскую зарплату?! Оно, кстати, и верно. Моя последняя зарплата на Севере была за счет надбавок и выслуг примерно равна жалованью среднеполосного командира дивизии. И вот тогда самый лучший министр обороны всех времен и народов издал очередную директиву, полностью игнорирующую остальные законы Российской Федерации. Отпускать увольняемых в запас офицеров в отпуск только на 24 дня и не более. Точнее, там была более хитрая формулировка, по которой больше и не получалось. А по нашим самым скромным подсчетам выходило минимум суток по девяносто. Разница чувствуется? Наш командир абсурдность этого приказа понимал прекрасно, но над ним сидел командир дивизии, а над ним… И ведь всем строго-настрого приказали резать отпуска по-живому. Собрал нас наш командир и говорит: вот что, ребята, я вам отпуск рассчитаю, как мне приказали, а вы на меня в военный суд подавайте. Не обижусь. Другого ничего предложить не могу. Атак военный суд меня обяжет, и никакой командир дивизии мне уже не указ. А наш командир дивизии, свежеиспеченный адмирал, был самым настоящим военачальником новой формации. Опытный моряк (одно самостоятельное автономное плавание), вежлив (самые ласковые слова — «урод» и «мудак»), образован (уверенно всем объяснял, что слова «комплектация» и «консумация» — синонимы) и главное — воспитан (с женщинами матерился только через раз). Так вот, наш благородный адмирал каждый, даже самый идиотский, приказ сверху воспринимал как откровение Всевышнего и рубил всех и вся вокруг за малейшие отклонения от воли «верхних» товарищей. Оно, может, и достаточно, чтобы в их глазах выглядеть образцовым военным, но совершенно невозможно этим заслужить уважение подчиненных. Да это уважение ему и не нужно было. Нашему адмиралу хотелось побольше звезд на плечи и прочих других военных благ в самый короткий срок. Он и ездил по нам, как на тракторе, не щадя ничьих заслуг, званий и нервов.
Зная, кто такой наш адмиралище, совет командира мы поняли правильно, и уже на следующий день делегацией отправились в военный суд гарнизона на прием к судье. В успехе мы были уверены. Прецеденты были, даже много, а ко всему прочему на этот момент военные суды вывели из подчинения Министерства обороны и переподчинили, кажется, Министерству юстиции. Коллектив военного судейства давно тяготился внутриведомственной покорностью строевых начальников, и тут, на тебе, подарок! Ни командующий флотилией, ни флотом, ни сам министр обороны тебе не указ! Следи за выполнением законов — и все! На этой волне боевой дух военного судейства ненадолго возрос, они перестали бояться и начали вступать в серьезные споры с самыми высокими начальниками. На эту волну мы и попали. Судья, «черный» полковник, с «добрым» адвокатским взглядом, внимательно оглядев ввалившуюся к нему толпу старших офицеров, мягко спросил:
— Вы, товарищи офицеры, все по одному вопросу?
Мы утвердительно закивали.
— Тогда шагом марш все за дверь, и в кабинет поодиночке. Массовые жалобы у нас запрещены…
Вышли в коридор. Первым пошел командир БЧ-7 «майор» Капоненко. Через десять минут он с несколько разочарованным лицом вышел. Мы его обступили с вопросами.
— Ну что? Что он говорит?
Капоненко неопределенно скривился.
— Да мы у него не первые. Он сразу в лоб спросил: вы по поводу отпусков? Я говорю — да. Он мне: садись, вот образец, пиши заявление… Я написал. Да! Там в заявлении, ну в образце, было написано о требовании возмещения морального ущерба. Я прикинул, чем меньше напишешь — тем меньше дадут, и шарахнул на пятьдесят миллионов. Пусть срезают, хоть пару лимонов оставят.
Мы переглянулись. Решили, что пишем столько же. Очередь двинулась. Следующие задерживались меньше, чем Капоненко. Минут пять и все. Мне досталось идти последним. Захожу. Взгляд у полковника еще более задумчивый, чем сначала.
— Товарищ полковник, капитан 3 ранга Белов…
— Садись, не шуми.
Сел. Полковник молча подвинул листок бумаги и ручку.
— Пиши. Тебе твои орлы уже сказали ведь, что к чему?
Я кивнул и взялся за ручку. Полковник также молча подвинул образец.
— И не сходи с ума. По пятьдесят миллионов вам никто не даст.
Отступать от всех я не хотел.
— Товарищ полковник, это же мое дело, сколько просить?
Судья измученным взглядом посмотрел на меня, вздохнул.
— Твое, твое… Господи, как мне надоела эта тупость… Ты тоже из 31-й дивизии? Вы все из одного экипажа?
Я, не отрывая глаз от бумаги, утвердительно кивнул.
Полковник вздохнул еще раз, решительно взялся за трубку телефона и набрал номер.
— Алло. Контр-адмирал Исаев? Юрий Максимович, это полковник Поярков. Да-да. Именно я. Юрий Максимович, скажите откровенно, у вас много лишних денег? Яне издеваюсь. Нет, я совершенно серьезно! ЧТО?! Только уважение к твоему званию и должности пока удерживает меня от того, чтобы не дать ход уже сорока с лишним заявлениям в нашу организацию на тебя лично! Атам суммы немаленькие стоят. Носки, и те продашь! Аятебя и не пугаю! Мне по большому счету на вас всех теперь насрать! Вы мне никто! И закон для всех един! Сейчас тебе не партия рулит! Короче, даю тебе Юрик три дня, чтобы со всеми отпускниками разобраться. Не сделаешь, иди ты тогда в жопу! Все пускаю, как положено, по всем инстанциям, и судись, сколько сможешь. Да, чуть не забыл, тут на тебя еще парочка официальных заявлений лежит, что вы, товарищ адмирал, со всей дивизии с каждой получки, с каждого офицера и мичмана поборы осуществляете в размере пятидесяти тысяч рублей! Для нужд дивизии. Я их тоже в производство запущу, там будешь доказывать, что это за нужды такие! На пиво, что ли? Все, Юрий Максимович, разговор окончен! У меня с дезертирами и подонками времени разбираться нет, а тут ты со своими… бл… е… идиот!
Закипевший полковник бросил трубку. О моем присутствии в кабинете в пылу беседы разошедшийся судья, видно, забыл. Сразу приняв невозмутимый вид, раскрасневшийся полковник еще чуть дрожащим голосом повторил дежурную фразу:
— Готово? Кладите. У вас еще есть время подумать, и если что забрать свою бумагу обратно. Три дня. Идите.
Я встал. Полковник устало повторил:
— Идите, идите…
Я двинулся к двери.
— Белов!
Я развернулся.
— О том, что слышал, никому. Извини, сорвался. Когда вас отпустят, заберите заявления… Вас отпустят в срок…
Полковник-судья знал, что говорил. Адмирал Исаев все же оказался не полным идиотом и сообразил, что может надолго увязнуть в судейских дрязгах с постоянно возрастающим количеством жалобщиков, и еще не факт, что он выйдет победителем в этой схватке. Через день нам выдали новые отпускные билеты с новыми датами прибытия. И что самое удивительное — выдали отпускные деньги! Получку, и ту задерживали на месяц-другой, а уж отпускные… Но нам дали! Чуть меньше, без компенсации за продаттестат, но дали! Чудо! И поехали мы в отпуска, столбить места под новую жизнь, искать применение себе и своим военно-морским познаниям.
Пока мы гуляли, наш экипаж, подержав «пароход» пару месяцев, сдал его второму экипажу и намылился в отпуск. Половину народа отпустили сразу, а оставшихся ввиду катастрофического отсутствия личного состава в дивизии распихали в другие экипажи, обнадежив обещанием, что и их тоже «скоро» отпустят. Командира тоже попросили ненадолго остаться, назначив врио начальника штаба, пока настоящий оттягивался в санатории. Приехали, доложились. Выписки из приказа министра обороны о нашем увольнении уже пришли. Вот тут-то и началось самое противное… Расчет.