— А отец? — спросил Заикин.
— Бабушка о нем не вспоминала, а я его не знала, потому и не скучала. Помню, как-то дедушка пришел домой насупленный, с письмом, и когда читал, то бабушка ругалась: «Погубил, окаянный, девку да и дитя…» Она гладила меня по голове, а дедушка стоял на своем: «Ты что? Может, еще все брехня. Не такой он!..» Жили мы у тетеньки зиму, а весной бабушка умерла, — прошептала Зина.
— Вот как…
— Я пошла в город, хотела попасть на курсы при больнице, но не хватило возраста. Там одна старушка взяла меня к себе и сказала, что надо прибавить два-три года. Прибавила. И взяли. А потом и на фронт…
— Ясно, Зинуля. — Он намеревался еще о чем-то спросить, но над самой землей, чуть ли не задевая верхушки деревьев, с ревом пронеслись самолеты. Зина выбежала из палатки, а когда возвратилась, Заикин увидел в ее глазах блеск радости.
— Наши… которые по танкам, как их?
— Штурмовики, что ли?
— Да, да. Они. Много их. Летят бить фрица.
— Значит, вперед пошли, — протянул Заикин. — Наши наступают…
К вечеру поток раненых усилился. Даже в той палатке, где лежал Заикин, казалось, сплошь занятой, стали выискивать дополнительные места.
Незаметно убегали дни. Прошло уже больше недели, как ушел на запад медсанбат. И если еще несколько дней тому назад была и днем и ночью слышна артиллерийская канонада, то теперь она доносилась до госпиталя еле слышно, как далекое эхо. С одной стороны, это радовало Василия — здорово гнали врага со своей земли, а с другой — ему становилось мучительно больно. Его батальон уходил все дальше на запад. Уходили его товарищи — бойцы и офицеры. А он лишь мысленно шагал вместе с ними.
Заикин понимал, что не за горами то время, когда полевой госпиталь тронется вперед, но ему и в голову не приходило, что он может так же быстро подняться по тревоге, как и боевая часть. Но прибежала Зина и, наклонившись, таинственно оглядываясь, сообщила:
— Получен приказ, эвакогоспиталь уходит на запад.
— Неужто сегодня? — недоумевая, спросил Заикин.
— В том-то и дело, что прямо сейчас. Уже подходят машины.
— А как же мы? — спросил он с нескрываемым волнением.
— Мы? Мы, наверное, в тыл, — ответила Зина.
Заикин уловил в ее ответе сомнение. И как бы в подтверждение Зина тут же стремительно выбежала на улицу.
Вначале у него еще теплилась надежда, что Зина поедет с ним и дальше, но после того, как шум все больше нарастал, а она не возвращалась, его беспокойство усилилось.
Лежа на спине с закрытыми глазами, он почувствовал себя совсем слабым, беспомощным, а главное — одиноким. «Пустеет душа», — подумал он.
За то непродолжительное время, пока Зина находилась рядом с ним, она стала для него настолько родной, что он деревенел от мысли о том, что их могут разлучить. В эти минуты ему как наяву послышались слова дивизионного хирурга: «Вот ей спасибо. Вот она — твоя спасительница». Моя!.. Да. Спасительница… И моя любовь! Зина должна быть со мной… На всю жизнь!
Через несколько минут в палатку толпой ввалились несколько солдат. За ними два офицера. Одного из них Заикин видел и раньше. Это был худенький, тщедушный фельдшер армейского эвакогоспиталя. Второго, с копной буро-каштановых волос на большой голове, Заикин увидел впервые.
Головастый, размахивая руками, покрикивая на солдат, фамильярно кивнул фельдшеру:
— Показывай, где здесь тяжелые! Остальных потом, в грузовики.
Находясь все время в движении, он командовал, то и дело поглядывая на часы. Солдаты работали споро, и Заикин удивился, как быстро опустела набитая до отказа палатка. Два дюжих молодца подхватили и его. И когда заскрипели носилки, Заикин оглянулся вокруг, ища глазами Зину. Ее не было. Сильно кольнуло сердце, по всему животу разлилась острая боль. Ему захотелось закричать, чтобы не уносили, пока не придет сестра, но не успел. В один миг он оказался в санитарной машине, где увидел забившуюся в угол Зину.
— Как же одного?.. — вздрагивая, она притянула к себе его руку. Заикин стал ее успокаивать, но солдаты поднесли следующего раненого. Зина прижалась к стенке, но носилки все равно не помещались. Один из солдат, сощурив и без того раскосые глаза, стал всматриваться в темный угол машины:
— Что там за кролика притаился? — спросил он с восточным акцентом.
Зина, затаив дыхание, молчала. Заикин также не отзывался. Над носилками наклонился другой санитар: низкорослый, широкоплечий, со шрамом через всю щеку.
— Ну-к, давай сматывай, а то штаны спущу, — пригрозил он Зине, видно, полагая, что в «санитарку» забрался какой-то мальчуган. — Давай, Шамиль, толкай! — крикнул он своему напарнику.
Солдат просунул голову в дверь, вытянул шею и, вглядываясь в угол, с удивлением прокричал:
— Какой штаны?! Никакой кролика! Дэвочка здесь, маленький!
— А и правда, — согласился солдат со шрамом и, забросив ногу, готов был подняться в машину, но рядом послышался голос головастого фельдшера.
— Да ты… Дорога каждая минута! — набросился он на солдата со шрамом. Тот вытянулся:
— Дак тут, товарищ старший лейтенант, какой-то… То ли какая-то… — запинаясь, солдат попытался доложить, что их вины здесь нет, что сейчас выбросят постороннего и установят последние носилки.
Зина больше ничего не слышала. Шепча что-то и заливаясь слезами, она стала целовать комбата в лоб и щеки, потом схватила руку Заикина, прижала к себе крепко и, рывком освободив ее, спрыгнула на землю. Вся в слезах, она бросилась искать врача, но тут же услышала, как заурчали машины и колонна тронулась.
Заикин, с большим трудом сдерживая боль расставания, услышал долетевшие издалека, с отчаянием вырвавшиеся слова:
— Буду ждать, Васенька-а-а!
Выбравшись на большак, колонна ускорила движение, но поездка оставалась по-прежнему мучительной.
От болей, вызванных тряской, одни раненые стонали, другие ругали все на свете, но больше всего доставалось шоферу, хотя он и старался миновать каждую выбоину.
Заикин терпел. Поддерживая рукой живот, он не переставал думать о внезапной разлуке и отвлекся от тяжелых мыслей, лишь когда заметил безмолвно сидевшего в углу санитара. Можно было подумать, что он безразличен к стонам раненых, но если бы кому-нибудь удалось заглянуть солдату в душу — он ужаснулся бы, как у того при каждом толчке «санитарки» больно сжималось сердце. Кроме трех перенесенных собственных ранений, ему пришлось насмотреться еще и на муки других…
Наконец «санитарка» остановилась, а через несколько минут потянуло табачным дымком. Тут же послышалась команда: «Сидячие, выходи!»
Началась разгрузка. Заикина солдаты сняли вторым и, поплевав на руки, понесли носилки в сторону длинного барака. По исшарканным деревянным ступенькам они внесли Василия в тускло освещенное помещение и, приподняв с носилок — один за плечи, другой за ноги, — опустили на пол.
Уходя, санитар со шрамом на миг задержался.
— Тут будет спокойнее. Отдыхайте, товарищ капитан.
Заикин благодарно посмотрел в его сторону.
— Выздоравливайте, — еще раз пожелал солдат.
— Буду стараться, — болезненно скривился Василий.
В бараке воздух был тяжелый, спертый, пахло запекшейся кровью, лекарствами и всем тем, что присуще скоплению большого количества плохо ухоженных больных. Заикин уже через несколько минут начал задыхаться. Голова кружилась, стало тошнить. «Надо отсюда выбираться», — решил он и попробовал подняться, но встать на ноги самостоятельно не смог.
— Помоги, дружище, — попросил он проходившего мимо солдата. Тот молча подошел, протянул руку. Заикин встал, прошел к двери, спустился по лестнице вниз, вышел во двор. Здесь, под открытым небом, располагались в основном ходячие. «Вот и я тут устроюсь», — хотел уже опуститься Заикин на холодную росистую траву, но вдруг обнаружил, что на нем всего только и есть, что нательное белье. «Надо что-то подыскать», — подумал он и решил пробраться в дальний угол двора, где виднелись какие-то сараюшки. «Может, там склад или каптерка какая», — рассуждал Василий.