Заикин понял, что из четырех орудий батареи продолжали стрелять, и то редко, лишь те два, огневые позиции которых находились несколько ниже — у подножия высотки.
Выхватив из ниши противотанковую гранату и выпрыгнув из окопа, он бросился наперерез танку, все еще продолжавшему вести огонь по нашим орудиям. И когда до танка, успевшего после выстрела нырнуть в задымленные кусты, оставалось сделать последний рывок, кто-то цепко схватил его за плечо, прокричав чуть ли не в самое ухо:
— Ша! Комбат! Нельзя! Эту «пантеру» мы сами пришпорим!
Заикин оглянулся. Рядом, зажав тяжелую гранату в жилистой руке, сверкнул глазами тот самый одессит, который тогда ночью на Днепре «просвещал» «частный капитал». Через миг голос солдата послышался уже откуда-то из кустов:
— Мы эту «пантеру»…
Тут же раздался взрыв, танк охватило черным дымом. Заикин понял, что танк уничтожен, и бросился к умолкшим орудиям. У искореженных станин первого из них лежал командир орудия. Его окровавленные губы что-то шептали. Заикин понял, что сержант просит бить по танкам.
Подхватив с земли снаряд, Заикин смахнул рукавом застывшую на нем кровь и, с силой дослав его в казенник, торопливо прицелился в борт еще одного появившегося перед батареей вражеского танка. Но в тот миг буквально за спиной рвануло землю. Заикин почувствовал, как его обожгло раскаленным металлом. Падая головой к колесу рядом с командиром орудия, он только и успел, что обратить взгляд в сторону полыхнувшего танка.
Когда санитары уносили на батальонный медпункт истекавшего кровью комбата, тот услышал, как на его НП кто-то из офицеров, надрываясь, чтобы перекричать гул наших подходивших штурмовиков, докладывал Дремову, что атака противника отражена.
Часть третья
Сердце не хочет покоя
1
В сознание Заикин приходил лишь ненадолго. Лежа на спине вот уже несколько часов, он то скрежетал зубами, то с отчаянием смотрел незрячими глазами в хмурое ночное небо.
В минуты просветления он пытался понять, где находится, что с ним случилось, и вообще разобраться, что все это значит. Но его усилия были напрасны. Ему слышалось, что вокруг назойливо трещат кузнечики, а в небе над головой неугомонно звенит жаворонок. И как только прекращались эти звуки — наступали минуты кошмара: какая-то страшная сила тянула его в бездонную трясину, и мутная, липкая жижа заливала глаза. Тучи комаров нещадно жалили онемевший лоб. Чудилось ему, что, стремясь выбраться из трясины, он много раз пытался кричать, но та же сила зажимала ему рот.
Комбат бился в жару, задыхался, а тут вдруг почувствовал, как глубоко внутри расплылось приятное, живительное тепло. В то же мгновение послышался чей-то шепот и еле уловимый запах духов. Трясина совсем неожиданно отступила, умолкли и жаворонки, не стало слышно кузнечиков. Еще одно небольшое усилие, и тяжелые веки приподнялись. Пробуждаясь, Заикин понял, что он жив и лежит на спине в подвешенной к невидимому потолку трясущейся зыбке, окутанный непроглядной темнотой, а где-то далеко-далеко в глубине прояснившегося неба бледным светом мерцает одинокая звездочка.
В тяжелом состоянии, между жизнью и смертью, Василий находился несколько дней, но в конце концов боли утихли. Он стал, хотя и без аппетита, понемногу есть и пить, а как-то перед вечером, когда палатка стала погружаться в сумерки, увидел рядом, у своих носилок, сжавшуюся в комок, с коленками у подбородка, Зину. Он не поверил своим глазам.
«Неужели вновь бред?» — подумал он, тяжело вздохнув.
Его тревогу заметила Зина, она наклонилась к нему.
— Что, родненький, водички? — тихо спросила она.
Убедившись, что рядом с ним действительно Зина, Василий припомнил и мелькание в темноте белого тампона, и тихое всхлипывание, когда солдаты несли его в операционную. «Значит, Зина не оставляла меня все эти дни».
— Зина? Это ты, Зина? — Он медленно, с усилием протянул к ней руку, сжал слегка пальцы. Вздрогнули веки. Дернулся подбородок.
— Я это, я. Меня капитан Солопов послал и приказал: будь при комбате до тех пор, пока не выздоровеет. Так и сказал: «Не отставать!»
— А я вот какой, — еле слышно прошептал Заикин. Зина не отозвалась. Было тихо и во всей палатке. Только откуда-то из угла доносился прерывистый стон.
— Где-то в сумке было письмо. Из дому… от мамы, — слабым голосом сказал Заикин.
Зина быстро поднялась.
— Сейчас… — Она метнулась к выходу и тут же возвратилась с полевой сумкой в руке.
— Сейчас, товарищ капитан, сейчас, миленький, найдем. Все здесь. И Невский, и медали.
Быстрыми движениями Зина расстегнула истертую, забрызганную грязью кирзовую сумку и, щурясь в сгущавшейся темноте, стала перебирать ее содержимое. В одном отделении лежала аккуратно сложенная небольшая карта, вся в разноцветных скобках, отметинах, крючках, огрызок треснувшего вдоль красно-синего карандаша, совсем облезлый, за многие годы в кармане отшлифованный компас и еще какие-то вещицы. Письма не оказалось, и Зина с ужасом подумала, как об этом сказать капитану. Вновь и вновь осматривая содержимое сумки, она чуть не вскрикнула, когда обнаружила в боковом кармашке небольшой сверточек, в котором вместе с отстиранным подворотничком находился и небольшой, весь в почтовых штемпелях конверт.
Прижав письмо к груди и затаив дыхание, она какое-то время сидела неподвижно, а когда немного успокоилась, наклонилась к капитану.
— Вот оно, товарищ комбат, — сдерживая волнение, сказала она.
Заикин попросил:
— Читай.
Придвинувшись к Василию ближе, Зина стала медленно читать, а он, уставившись в одну точку в потолке, с жадностью ловил каждое слово. Когда была прочитана первая страница и Зина зашуршала листком, Заикин, украдкой отвернувшись, сжал веки. Зина тут же умолкла, но Василий, поняв ее настороженность и стараясь скрыть свои чувства, поспешно проговорил:
— Что же ты, Зина? Читай!
Зинд повторила последнюю строчку и, останавливаясь, продолжала так же тихо, неторопливо, а когда Василий, повернув голову в ее сторону, посмотрел на ее обветренные, огрубевшие руки, она увидела на его щеке слезу. Оба сникли. Не глядя друг на друга, каждый думал о чем-то своем.
Тишина стояла несколько минут, пока у входа не появился хирург.
— Как мы здесь, гвардия?
Заикин, подняв брови, негромко начал:
— Выходит, отвоевался. Вон она, оттяпали, — посмотрел он на свое правое плечо. — А там печет огнем, да еще и бурдюк какой-то притачали. Вот, — он удрученно похлопал по мягкому выступу у себя на бедре.
Врач посмотрел на него с искренним сочувствием.
— Да, началась гангрена, и часть руки пришлось ампутировать. Без нее тяжело, но жить можно. Некоторые даже воюют. Не страшен и этот бурдюк. Дело временное. Опасно другое. — Наклонившись, врач осторожно приподнял простыню.
Заикин попытался посмотреть.
— А что там, доктор?
— Да как бы тебе попроще сказать? Здесь у нас множественное ранение мышц, сосудисто-нервных пучков. Это-то и беспокоит. Дело очень тонкое, ювелирное, но их надо восстановить. Иначе, как говорят, дело труба.
Опуская простыню, хирург тепло улыбнулся.
— Ты крепись, слушайся врачей, не хорохорься. Потребуется время, и даже много времени, но верю, что тебя можно поставить на ноги по-настоящему. Будем надеяться на лучшее. Тебе придется вытерпеть не одну операцию. Вообще за то, что остался в живых, ты должен благодарить вот ее, сестричку. Она твоя спасительница, — положил он руку Зине на плечо. — Так держать, сестричка! Не оставляй капитана.
Зина смущенно опустила глаза, поправляя Василию завернувшуюся простыню, слабо улыбнулась, но Заикин заметил это и тоже улыбнулся. Был доволен их мимолетному счастью и врач. Поднимаясь, он участливо посмотрел Василию в глаза.
— Вот так-то, капитан. Не горюй!
Заикин насупил брови, но когда врач направился к выходу, посмотрел ему вслед посветлевшими глазами.