Капитан второго класса Зария Симич отдал ему честь, неохотно, устало, похоже разочарованный.
— Послушайте, профессор, — Мишич остановил его у двери. — Вы человек книг и знаний. Я, очевидно, стою на какой-то другой стороне жизни. Поэтому и вижу другое. Я отчего-то ни самоуверен, ни счастлив. Всей душой я чувствую: человек имеет право радоваться тому, чему могут радоваться окружающие его люди, или тому, что принадлежит лишь ему. А на войне, при этой нашей победе, невозможно ни то, ни другое. Спокойной ночи, Зария.
Утром следующего дня вместо Хаджича первым к нему вошел начальник медицинской службы штаба армии.
— Что нового, доктор? Ваше сражение не окончилось. На вашем поле боя идут боевые действия, тишины нет Раны жгут. Вы ничего не сказали мне о Милене Катич, медицинской сестре — добровольце, — встретил он офицера.
— Мне доложили о Катич. Она жива и здорова. Находится в здешнем госпитале, господин воевода.
— Пошлите солдата за ней. Вам удалось разместить три тысячи раненых пленных?
— С трудом размещаем, господин воевода. Позавчера я вам докладывал, что отмечены случаи сыпного тифа. Сегодня поступили сведения из населенных пунктов и госпиталей в районе Первой армии. Более шестидесяти солдат и гражданских заболело сыпным тифом. Это населенные пункты, где располагаются пленные или через которые они прошли. Болезнь ширится по Сербии. Смертоносная зараза. Грозит крупная эпидемия. При теперешнем положении вещей это может стать катастрофой. Как пожар.
Воевода Мишич нахмурился, покашлял, но ничего не сказал в ответ на омерзительное, глубоко чуждое ему слово — «катастрофа». Молча подошел он к окну и вновь увидел ворон и галок на крыше тюрьмы, на ветках деревьев, на сортирах. Они тоже разносят вшей? Птицы сеют смерть с крыльев?
— Мы выстояли перед австрийской империей, — негромко, больше самому себе, сказал он, не оборачиваясь к доктору Пешичу. — Фельдцегмейстер Оскар Потиорек не сумел уничтожить нас своей карательной экспедицией. Мы выдержали удар семи боевых корпусов. Человеку, снабженному орудиями убийства, не удалось обезглавить нас. А теперь на нас двинулась вошь. Вша! — в голосе звучал гнев, он круто повернулся к начальнику медслужбы. — Что вы мне предлагаете? Я же могу потерять армию. Остатки этой армии.
— Может пострадать не только армия. Вся Сербия, господин воевода.
Воевода Мишич зажег сигарету от уголька; опустившись на корточки, смотрел в огонь. Не возмездие ли наступает теперь? Выпрямился.
— Думается мне, доктор, что с сегодняшнего дня вы становитесь командующим Первой армией. И всего района, где она размещается. Я могу быть только начальником штаба. Прошу вас, к полудню составьте план боевых действий против вшей.
— Какой? — доктор пожал плечами и развел руками.
— Самый решительный. Уж не считаете ли вы, что мы должны сдаться тифозным вшам?
Откозыряв, офицер поспешно вышел.
— Господи, неужели грядет отмщение за нашу победу? Наказание за то, что мы победили Сильного, великого? — вслух произнес воевода.
За окном кричали вороны и галки.
— До каких пор? — шептал он, набрасывая шинель и выходя в зал судебных заседаний, чтобы там шагать и шагать.
На следующий день вечером, собственно, уже ночью, зазвонил телефон, и он обрадовался. Дрожащей рукой поднял трубку:
— Алло, говорит Мишич! Что говоришь, телефонист? Ну дай вам бог! Всю роту связистов представлю к награждению и повышению в чинах. Сперва дайте мне Дунайскую первой очереди… Алло, Кайафа! Вы чуть передохнули?
— А как же, господин генерал. Но не могу спать от тишины. И стало скучно. Простите, вы меня смутили. Поздравляю вас с производством. Я счастлив, что вы мой начальник. Вы меня слышите, господин воевода?
— Спасибо, Кайафа. Говорят, солдат в мирных условиях одолевает скука и ломота в костях.
— Ломоты в костях у меня нет, но скука начинает одолевать. Не по мне сидеть и охранять границу. Я люблю преследовать и отбивать. Иначе я никогда не надел бы мундир.
— Кайафа, я вам вот что хочу сказать: ваше требование от седьмого декабря гнать неприятеля дальше было справедливым. Настоящим, командирским. Слышите, Кайафа? Седьмого и восьмого я допускал ошибки в командовании. Объясню, когда увидимся. Вы слышите? Алло! Как это не отвечает? Почему оборвалась связь? Давайте тогда Дунайскую второй… Да, штаб армии. Говорит Мишич. Добрый вечер, Васич! Мне очень жаль, что я вас разбудил, но связь восстановлена, и я спешу поздравить вас с прекрасно выполненной работой. Вы первый в списке награжденных и представленных к повышению. Вы меня слышите, Васич?
— Я не выношу великодушия начальников, господин воевода.
— А я — тщеславных подчиненных, полковник.
— А мне, господин воевода, больше дела до чувства собственного достоинства, чем до чьих бы то ни было признаний.
— А меня, господин полковник, больше волнует справедливость. И если говорить по справедливости, то вы самый храбрый командир в Первой армии.
— Извините, я в этом не убежден.
— А я убежден. Вы противостояли и Потиореку, и мне с равным упорством. Я вас поздравляю, Милош Васич. Вы меня слышите?
— Последней почтой вы спрашивали меня, что со студентом — унтер-офицером Иваном Катичем. Это, наверное, сын Вукашина Катича?
— Да. Что с ним?
— Он пропал без вести во время последнего боя восьмого полка.
— Что вы говорите? Господи, как пропал без вести? Где пропал? Погиб или попал в плен?
— Пропал. Просто пропал. Тело его не обнаружено. Вполне логично предположить, что он попал в плен. Вы меня слышите, господин воевода?
Воевода Мишич положил трубку и поник.
Пока шли бои, пока атаковали и погибали люди, Бора Валет воспринимал смерть Данилы Истории как перевод в другой полк; пока он ждал своей пули, его не могла глубоко пронзить боль о друге. После гибели Данилы он не заводил отцовских часов; стрелки остановились на девяти. Эта девятка тревожила его в минуты тишины, выпадавшей до той великой тишины, распростершейся теперь между Дриной и Савой и терзавшей его. Кто поможет ему разогнать эту жгучую боль? У солдат свои заботы, и они робко делятся друг с другом радостью победы. С ротным командиром Стояном Евтичем разговор о Даниле Истории завершился еще на Сувоборе; после Малена он прекратил споры о политике, партиях, социализме, чувствуя, что учитель намерен «перекрестить» его и обратить в свою веру.
Подавленный тишиной, он решил сходить в соседнее село в батальон Тричко Македонца и Мирко Царича, узнать, живы ли, услышать их голоса и с ними разделить горе. Он стыдился даже мысли о том, чтобы поддаться своему горю в этой глухой тишине, завывавшей и стонавшей в ушах. Взяв с собой самого молчаливого солдата из взвода в провожатые, шагал за ним в десяти шагах — не опасаясь, что тот начнет разговор, — открытым полем, мимо оголенного кустарника, к селу, притулившемуся на краю тишины и всего мира под низким серым небом. Хорошо, что в природе все именно так, как сегодня. Будь небо бездонным и синим, поле зеленым, расти на обочине разбитой дороги полевые цветы, играй ветер листьями и травами, звучи голоса птиц, он бы не выдержал — зарыдал во весь голос. Теперь же он смотрел прямо перед собой и в серой и сухой тишине слушал только свой шаг. Провожатый остановился впереди, шагах в пятидесяти, поджидал; он поспешил махнуть ему, дескать, ступай дальше.
Почудилось, будто кто-то зовет его хриплым голосом. Замер. У отца был такой голос. Обернулся, блуждая взглядом по пустынному молчаливому полю. Огромный старый вяз у дороги уставился на него, глядел всеми своими толстыми обнаженными ветками. Печально или равнодушно? Отец всегда строго глядел, даже когда он сидел у него на коленях. Что этот вяз сейчас чувствует, о чем думает? Ему захотелось прикоснуться к корявому стволу, ладонями опереться на его грудь. Дерево может вздохнуть или застонать, дерево может разгневаться и хватить веткой. Пригнувшись, Бора побежал, напрягшись, точно убегал от пулеметной очереди, ожидая, что вот-вот дерево дотянется до его головы веткой и произнесет свой ужасный упрек. Он поравнялся с солдатом, хотел слышать его шаги. Небо еще уменьшилось, опускаясь все ниже, поле корчилось и ломалось, проваливалось куда-то в глубь самого себя, кусты сжимали его; вот оно село, на самом краю земли. За ним — бездна.