всех остальных данных. Еще до знакомства с Б. у меня был значок с буквой Е в
звездочках. Звездочки я люблю так же сильно, как эту букву, у меня есть серьги в виде
звездочек, подвеска, кольцо – морская звезда, и тому подобное. Всегда стремлюсь
окружить себя многозначительной атрибутикой, которая, как мне кажется, будет
выражать всю мою грандиозную сущность перед окружающими. Покупаю тетради с
черепами! Хожу вечно худая и бледная. Обожаю японские автомобили – они
символизируют мою морскую родину. И волосы у меня приморские – гладкие, прямые,
иссиня-черные, настоящие японские волосы уроженки города Владивостока. К волосам я
отношусь особенно трепетно, ведь черные как смоль пряди – это также и все мои творцы-
мастера от святого искусства, отвергнутые общиной художники-страдальцы, мертвые
поэты. Белоснежка тоже черноволосая, летаргическая, заколдованная, лежит она в
хрустальном гробу, едва распробовав на вкус сочное, летнее, ядом начиненное яблоко.
Летом Дантес подарил мне серебряный браслетик, и я носила его, не снимая. Прилетев
на остров Кипр, возилась с барахлом на багажных полках, и зацепилась браслетом за что-
то, сломался замок. Тем же вечером И. плоскогубцами закрутил замок так, что теперь
браслет нельзя было ни открыть, ни закрыть. Повода его снять и вовсе не осталось. Я
дышала в шею Дантесу, говорила, что меня похоронят вместе с этим браслетом. Позже,
уже здесь, Б. купил мне в одном бутике на улице имени Ротшильда серебряную «Е», и ее я
носила на том же запястье.
Ивот недавно, дождливым днем, после невероятно тягомотного рейса я покупаю энное
количество пакетиков с перекисью водорода и щедро поливаю этим добром несчастную
свою голову. Ближе к полуночи приходится бросить Б. ночевать в одиночестве и ехать в
круглосуточный салон продолжать начатое. Еще несколько дней безумных усилий,
сожженный аммиаком скальп, и я превращаюсь в не просто первый шлагбаум за печатной
машинкой, а в первый и единственный златоволосый шлагбаум за печатной машинкой.
Обесцвеченная башка вызывает куда больший ажиотаж и резонанс в обществе, нежели
чернильная. На полке в ванной комнате собирается аварийно-спасательный арсенал
средств из серии «специально для блонд». Пока я собираю арсенал по разным магазинам
Большого Города, трачу на это невероятное количество мыслей и сил, так, что на горькие
страдания практически ничего не остается.
Вторым шагом на пути к социальной пригодности и ассимиляции идет покупка золотой
цепи на шею с золотым же кулоном – прописной буквой «Е». Разложив перед собой дома
сие штампованное богатство из сетевого ювелирного, не могу нарадоваться собственной
изобретательности и тому, какие ловушки догадалась расставить своему неугомонному
подсознанию. Я не люблю желтый металл в принципе, но не могу не носить свою милую
буковку. Она будет у меня на шее, постоянно на виду, поэтому нельзя допустить
моветона, смены акцентов и наличия на себе чего-то второстепенного из белого металла,
скажем, из серебра. Натюрлихь. Зэльбстферштендлихь! Весело и бодро кусачками,
зажатыми в левой руке, я «расстегиваю» подаренный Дантесом браслет, и сто тридцать
тонн свинца в одну секунду падают с моих плеч.
В бумажный пакет с надписью «Airport Vienna», который я берегла, о, как я его
бережно хранила!, один за другим складываются подарки нашей медовой эпохи, подарки
Дантеса, которые меня больше не любят, сувенирчики, которые я коллекционировала в
Садах, которым со мной пусто и неинтересно. Итак, в именной венский пакетик я
складываю следующее:
1. Серебряный браслет.
2. Серебряная подвеска в виде викторианского сердца на тот же браслет.
3. Бензиновая зажигалка (на дне маркирована «made in Austria»).
4. Брелок-игрушка из бизнес-класса (лиловый слоник).
5. Шкатулка для драгоценностей, сделанная из красного дерева, с ликом Моцарта на
крышке.
6. Музыкальная шкатулка. Маленькая скрипочка крутится вокруг своей оси и играет
«Маленькую ночную серенаду».
7. Фарфоровая фигурка Моцарта.
8. Фарфоровая фигурка принцессы Зизи.
9. Три открытки с видами Вены. На обороте одной из открыток следующая надпись:
«Этих двух человечков передал тебе из Вены Вольфганг. А я их доставил с
любовью и нежностью, которую испытываю к тебе, любовь моя. Всегда с
нетерпением жду встречи с тобой, любимая! Твой я.» И размашистая подпись
«И…» в круге росчерка черной шариковой ручки.
На следующий день вручаю пакет обратно дарителю, и мы криво шутим, что с ним он
походит на школьника, несущего с собой завтрак. Мы всеми транспортными средствами
стремимся побыстрее разъехаться по домам. Он – лечить больное ухо, я – к станку. Меня
невероятными усилиями оттаскивают от скрипторского станка, мне хочется оклеиться
напечатанными страницами будто мумии, завернутой в бинты, и ни на секунду не
отрываясь от клавиш, стучать и стучать буквами, расфасовывать по новым абзацам,
разлиновывать по особым строкам, печатать и печатать без перерыва.
Меня вновь раздражает работа, бесит Дантес (мои смс по поводу рейсов и прочей
рутины достигают уровня невиданного красноречия, его же послания отличает слог
простой и понятный, за что получают кучу упреков в отсутствии у них художественной
ценности, он же не может понять, чем я недовольна), меня сводит с ума подкравшаяся на
фоне предыдущих бедствий незаметно зима, с ее садистскими выходками с утра, во время
прогрева автомобиля, ночью у окна и где угодно еще – везде проклятый морозный ветер
так и норовит опростудить! Единственное желание – добраться до дома, чай-кипяток,
кровать и печатать. И печатать. Приступ острой графомании. Рявкать по телефону на всех,
кто посмел отвлечь меня от священнодействия.
Сворачивать карту сражения, прощаться ныне насовсем с Черными Садами и сотнями
зеркал отраженными вопросами «Как? Зачем? Почему?», погружаться на дно. Дно – это
всегда сознание. «Я побывал в своем сознании, это такая тонкая линия…» Убирать
показное, убирать воинственное, провожать навсегда любимого Моцарта, и выходить на
финальные соревнования. На этот раз за букву Е.
Вообще-то я очень редко называла Дантеса его именем. Полное имя начинается на
букву Е, потому и были все тайные и явные исписаны анаграммами «А.И.Е.», чтобы
сэкономить на гравировке. Смысл платить больше, если одна буква у нас одинакова?
Поэтому в Садах, считающих монетки на автобус до аэропорта, буква Е нас сближает и
греет четырьмя конфорками газовой плиты. А теперь Е – моя, и только моя, и я не
собираюсь ее ни с кем делить. Я отдала ему своего Моцарта. Попрощалась с черными
волосами, дабы поразмытее казаться в толпе. Всё мое, что было, я оставила. Но букву Е я
никогда никому не отдам. Вот она, красным золотом блестит у меня на шее, Yeah!
Зачиналось время-Эпсилон, но смотри, какой анаграммой я все же разбила части этой
книги: Альфа! Йота! Эп-си-лонъ!
Однажды Дантес протягивает мне зеленое яблоко, дескать, угостись. Я таскаю его в
сумке три дня подряд, и в итоге отдаю обратно, по проторенной дорожке Моцарта. Я
больше не люблю ни яблоки, ни Моцарта. Бог в деталях, смотри. Постоянно ношу
Аяксовы очки и окулист на полугодовом медосмотре удивляется тому, как сильно у меня
улучшилось зрение. Безо всякой черники, гимнастики сквозь мутные оконные стекла и
отдыха от письма. Тексты, до чего их ныне много, потому и не снимаю Аяксовы очки с
диоптриями. Счастливые очки, он написал в них «125 RUS», глядишь, и у меня что