под кроватью. Я хохочу в голос, представляя, как это забавно смотрится со стороны,
учитывая, что я в доме одна. Фото свадьбы Дантеса и Алоизы. Огромный букет цветов,
бакенбардистый жених целует невесту на четвертом месяце беременности.
Я включаю «Supersonic» Oasis, потом – «C’mon c’mon» The von bondies, потом еще что-
то, наливаю себе побольше ликера и не могу перестать ухахатываться. Я смотрю на себя в
зеркало и думаю, Боженька, куда я вляпалась? Зачем я влезла в это мещанство и пытаюсь
соорудить из него непонятно что? То был уже не Шекспир, а только Шуфутинский.
Теперь же, после брызганья фейерверками от радости обретения второй половинки,
каждый неуклонно стал тащить другого в свою сторону. Жена Дантеса трясла перед ним
их ребенком и он грызся виной с мучениями. А мы с мужем хотели снова хотя бы
записывать вместе музыку. В тот день мы проговорили по телефону сорок и двадцать
минут ежеразово. Еще покупая ликер, я зашла в газетный киоск (моя единственная отрада
в Черных Садах, так как библиотека, находящаяся за двадцать километров отсюда,
отказала мне в оформлении из-за прописки Большого Города, а не Маленького Городка), и
увидела в серии «Великие художники» выпуск №63 шикарного глянцевого издания книгу
репродукций, посвященную в этом месяце Билибину. А Билибин – это же кто?! Я
радостно заулыбалась продавщице и протянула ей деньги. Б., если ты прочитаешь этот
текст, то смотри, как я хочу заявить всем в мире о том, что
ИВАН ЯКОВЛЕВИЧ БИЛИБИН – ЛЮБИМЫЙ ХУДОЖНИК Б.
Не смогла удержаться и сообщила бывшему супругу, чтобы он не пропустил этот
выпуск. Так еще проболтали почти полчаса, пока Дантес был на работе (летал, летун!). Я
слушала классную музыку, шедевральную музыку, вечную музыку. Снова и снова скучала
по своему пианино.
А что же И.? Монсьер читает газету «Криминал», он покупает ее, когда едет на
электричке к родителям, к жене, проведать сына, он смотрит реалити-шоу по телевизору,
самые жвачные комедии, он слушает дешевую музыку, простую музыку, о черт, И.
никогда не был эстетом, ему сложно воспринимать нездоровый индивидуализм, в который
я зарываюсь из последних сил, как в железную хватку последней надежды на спасение; я
ныряю в Бодлера и Рембо, окружаюсь картами Таро, я подвожу веки сухими чернилами,
которыми переписывала Бодлера и Рембо, и могла картавить по-французски, я давлю на
газ, утапливаю педаль в пол, несясь по малахитовым рощам, курю «Мальборо», как
опиум, я бьюсь лбом о стену великой живописи и поэзии, это и называется уход в
упадничество.
Дантес отмежевывается другими оградами, он, товарищ старшина И., озабочен
посеребрением молочных болящих зубов сына, Дантес читает самый смрад, газетное
папье-маше, что тает в руках под октябрьским дождем на железнодорожной станции, его
31 Англ. «И я всегда сижу здесь, смотрю в дверной проем,
И он всегда сидит напротив, поет то, что должен:
«Степногорск, все поезда вечно проходят мимо,
Степногорск, ни один поезд не придет сюда к нам.»
паровозы ходят с большими интервалами, он мерзнет там, под козырьком, он пьет
крепкий алкоголь, на что хватит денег, я ненавижу эту фразу, на что хватит денег, нет
денег, нет денег, нет денег! В Черных Садах под одной крышей живет заплаточный
реалист и его неизменный противник – увешанный магическими письменами декадент.
И мы сталкиваемся, черт, мы сталкиваемся, шилом и пластилином, он не может меня
убедить, потому что ко мне не подступиться, я не могу его сломать, потому что он не
сопротивляется, а лишь резиной растягивается по любым точкам зрения; с каких пор
сочетание каменной непреклонности и гуттаперчевой податливости, на первый взгляд,
должно приносить хорошие результаты? Я обвиняю Дантеса в отсутствии силы воли. И
тут же смотрю на свое отражение в зеркале: Бог мой, а вот – само воплощение силы воли!
Скала! Я могу даже перебинтовать себе ногу сама! Могу есть рис второго сорта и жить в
холодном доме на окраине на своим трудом заработанные деньги! Übermensch32! Я жду
Дантеса после каждого полета дома, но, стоит его увидеть в коридоре, как тут же хочется
сбежать куда подальше через окно, чтобы даже не здороваться, чтобы даже не
соприкасаться.
Я смотрю в окно, когда он уходит в рейс, мы машем друг другу сладкими ладошками, я
провожаю его у кухонного окна в небеса. И я вываливаю коробку книг на пол,
расчерченный в классики стихов Гёте, я достаю книги, и строю из книг стену, кирпичной
кладкой замуровывая книгами это ненавистное окно в кухне. Из него всегда дуло в спину.
В него я махала на прощание Монсьеру Бортпроводнику. Кирпичи весело улыбаются мне
книжными корешками – окно полностью заставлено моими защитниками, мы построили
оборону.
И, забравшись на стол, я открываю томик святого Элиаса Канетти, призыв профессора
Кина, обращение его к своим книгам, агитирующее начать войну супротив главной
злодейки – экономки Терезы, мещанки, разумеется. Я читаю громко и с выражением:
- «Не переоценивай силу врага, народ мой! Ты раздавишь его своими литерами, пусть
твои строки будут дубинами, которые обрушат свои удары на его голову, твои буквы –
свинцовыми гирями, которые повиснут у него на ногах, твои переплеты – латами,
которые защитят тебя от него! Тысяча хитростей есть у тебя, чтобы его заманить,
тысяча сетей, чтобы его опутать, тысяча молний, чтобы его размозжить, - все это
есть у тебя, мой народ, сила, величие, мудрость тысячелетий!»33.
В один из последующих волшебных дней просматриваю расписание полетов, перенося
ближайшие рейсы в свой ежедневник, задумчиво крутя в руке свой бэйджик «Kleo», и тут
громом среди уже не совсем ясного неба, опасным семенем-зерном зарождается новая
тяжелая мысль: «Надо увольняться». Я закидываю эту мысль куда подальше, не ведая, что
расстояние не влияет на глубину попадания.
Мы получаем зарплату и начинается лихорадка. Впервые идем в ресторан, покупаем
друг другу черные жилетки, покупаем еще кучу всякого барахла, дабы показать самим
себе, как мы счастливы вместе. Мы засыпаем в разное время и работаем в разное время, и
я по-прежнему читаю «Цветы зла» Бодлера, а Дантес, как и всегда, читает «Криминал»,
свертком ухлопнутый в карман куртки, я хочу поехать в Большой Город, в
Кафедральному Собору, к реке, а он хочет смотреть телевизор, просто потому что это –
телевизор, отдых и спокойствие. И мы по очереди ставим в плэйлист свои любимые
32 Нем. «Сверхчеловек»
33 Э.Канетти «Ослепление».
песни, у нас больше нет общих любимых песен, приходится делить звук из колонок на
свой и чужой; мы не смотрим друг другу в глаза, но вдруг непонятно с чего начинаем
синхронно улыбаться всем общим знакомым и резко браться за руки, дабы нас не уличили
в латентной трещине. Трещине, раскалывающей эпохи, разделяющей лейкоциты,
отделяющей первую и третью группы крови, положительный и отрицательный резус-
факторы, кажущуюся сходность темноволосья и худобы, каждого – со своими причинами:
голодным детством или анорексичным поведением во имя искусства ради искусства. Мы
плачем, стоит кому-то пошуметь вешалками в покосившемся платяном шкафу, на оба
голоса неоднократно разложенная реплика: «Лучше я уйду. Невыносимо будет смотреть,
как ты уходишь».
И мы плачем, и обнимаемся, за спинами перестукиваются вешалки в покосившемся
платяном шкафу, и мы курим, мы пьем чай, мы работаем, мы летаем, мы ходим в магазин,
мы сидим на диване и едим бисквитный торт, пока я чуть ли не сливаюсь с книгами, а