говорила совершенно свободно, что, в общем-то, редкое явление. Я очень рада тому, что
общалась с таким человеком, как ты, Кристабель.
У меня, как всегда, все было замечательно. Постоянно летала, ставили в эстафеты на
неизменные экзотические острова, на которых решительно нечем заняться, кроме
круглосуточного лежания на пляже, что ж, такое времяпрепровождение для меня самое
подходящее, учитывая, как сильно выматываешься в долгих рейсах, пролетая над
океанами, когда всегда трясет, турбулентность уже стала моим стилем жизни,
«танцующие» полеты не вызывают у меня ни страха, ни тошноты, а лишь усталость – но
это уже, так сказать, издержки производства, и ничего с ними не поделаешь.
Сегодня у меня был ночной резерв, и вот я вновь в отеле, отмеряю минутами время до
освобождения или же до получения приказа свыше лететь повыше. Повторюсь, я обожаю
летать, но только в запланированные рейсы. Здесь же, оттягивая сладостные мгновения от
одной кружки кофе к другой, я просто убивала время в бессмысленном ожидании.
В наряде на ночной резерв сегодня со мной был мой любимый. Мы с Дантесом
встретились здесь, теперь ведь мы видимся только на работе, после расставания так всегда
происходит. Тосковать между рейсами, встречаться на рейсах – такие у нас с ним нынче
отношения. Но мы так дорожим ими, так бережно обращаемся друг с другом, что
провести вместе одну ночь в отеле – это так восхитительно, ради этого стоило не слезать с
неба целый месяц.
Ни он, ни я – никто из всех нас не выдержал, Кристабель. И как мы помирились, и
вновь температура заставила напрячься все метеослужбы, с той секунды, когда я и Дантес
вновь решили быть вместе. Он все мне рассказал про тебя. Не знаю, как мне простить
твою подлость, ведь я считала тебя своей подругой! В обесточенном отеле мы с ним
перебирали ворох невысказанных обид, и над всем этим открывались новые правды. Он
писал своей Алоизе, но на это я давно уже закрыла глаза, а потом он писал сообщения
тебе, уверяя, что ему так же тягостно работать на конвейере. Тогда уж я не сдержалась –
Кристабель, Монсьер И. – тебе не ровня, он должен и будет летать! Когда же ты поймешь,
что самолеты – для нас двоих, а твоя каменоломня – для тебя одной, избалованная
девочка. Вот откуда Гёте в оригинале на размелованном линолеуме, вот откуда все зло.
Теперь ты выводишь меня из себя, обманутая нищенка, надо было искать другое
применение своим мозгам, ты хвасталась всем, что айкью у тебя ого-го, так вот иди
дальше своей дорогой, я отпускаю тебя. Не будет никаких наборов в бортпроводники –
или будут, но не для тебя. Иди своим путем, уходи подальше, Гора тебя больше не
держит.
Насколько кристально, Кристабель, чисто и понятно все видится сквозь намытые до
блеска оконные стекла. Я подозревала, что Дантес живет с тобой, и это подозрение
оправдалось. Ты победила, одолела меня, свою астральную проекцию, вскоре после ваших
с Дантесом первых стажерских полетов, ведь мы всегда были с тобой одним и тем же
человеком, Кристабель. Ты решила избавиться от меня, потому что я представляла
слишком опасную угрозу для вашей пасторальной идиллии в Садах. Эй, ну не морщься на
правду, горький терновник! Ведь это ты подошла ко мне со спины там, на вершине Горы,
и воткнула в спину нож, тот самый нож, который И. нашел в дереве, собирая грибы в
здешних лесах. И ты толкнула меня вниз. Вниз, с Горы. «И большие каменные горы, на
груди того, кто должен – вниз»29. Ты прошипела что-то о том, что, дескать, не одной тебе
постоянно падать. Что кто-то тут определенно должен умереть. Что ты слишком сильно
29 М.Цветаева
мне завидуешь, как все общие знакомые восхищенно смотрели мне вслед, пока ты строила
из себя глухонемую.
А ведь мы с тобой всегда были одним и тем же человеком, Кристабель. Зачем же ты
убила меня?
И все эти сказки о девочке-призраке в отеле, ты, конечно же, помнишь. Тогда ты
впервые оказалась в резерве. Они, девчонки в форме, шушукались за завтраком о
несчастной любви одной стюардессы, и ты тоже была там, так притворно ужасаясь, зная,
что произошло на самом деле. Ведь тогда я была у окна, запивая кофе-латте лекарство от
головокружений, я смотрела на набиравший высоту самолет, улетавший в твою любимую
Вену, и ты открыла дверь в номер 910. Моя тень, вертикальная тень, карманный демон, ты
сказала, что одна из нас непременно должна уйти. Улететь. На легких крыльях до
чугунной земли. И ты выкинула меня из окна, пиковую даму из колоды, лишнее слагаемое
в безупречном уравнении.
Так было однажды на посадке. Мы с Дантесом сидели по разным дверям в стойке, два
стража аварийных выходов. Я рассказала ему о твоих заморочках по поводу еды, мы оба
недоумевали, откуда они у тебя взялись, ведь ты всегда была очень худой. Я говорила о
том, что ты взращиваешь в себе лишь тонкие материи, стремишься к развитию души, а не
к потаканию телесным прихотям. На что И. ответил фразой, которую я тут же записала в
блокнот. Не только фразу. И безо всяких знаков препинания. В моих заметках это
выглядело так: «меньше веса больше духовность сказал и. за секунду до посадки». Так
оно и было. Под обсуждение эфемерного духа наш Боинг-737 коснулся земли с грохотом,
шумом, обрушив всю свою металлическую многотонную тяжесть на бетон полосы.
По идее это я первая на тебя обиделась за то, что все мои монологи ты слышала его
имя и скрывала от меня, что теперь он навсегда твой. А ты, в свою очередь, обозлилась на
нас с ним за то, что у нас было небо, а у тебя – только темень и невероятно черные сады, и
выкинула меня из окна, ты выбросила меня вниз, ты убила самое себя.
Я оказалась куда легче. Мне даже удалось немного спланировать и лечь ровным
осенним листом на скупой ранний снег, устлавший дырявым полотном парковку возле
отеля. Я уступила тебе, Кристабель, этот отель, и это небо, и эти авиалайнеры, и рельсы, и
шпалы, и железнодорожные гробы, и наших начальников, и наши пробки на слякотных
дорогах, сладкие вишни из Франции, и Франца, нашего любимого писателя, и
неизбывную тягу к высокому, и извечное земное притяжение, полуночные ампулы яда,
ягоды белладонны, механическую коробку переключения передач, и улыбку спящего Б., и
смех Дантеса, непонятно раздражающий, и надежду покорить до конца жизни самых
смелых амбиций неприступные скалы, и тот весенний дождь, о котором никто не знает,
потому что под ним надо гулять в одиночестве и думать о викторианской поэзии, и
прерафаэлитов, и модернистов, и метафизиков, и все остальные покосившиеся заборы
полудня истории – всё это я оставила тебе, Кристабель, и отныне тебе придется
справляться с этим всем самой.
Обнимаю тебя крепко-крепко. Твоя Клео.
* * *
[за два часа до этого]
…Я рылась в шкафу, в нашем доме в Черных Садах. Обнюхивала вещи Дантеса.
Искала, искала, и, наконец, нашла. Под его свитерами, джинсами, куртками, я нашла ее.
Форму бортпроводника «Schmerz und Angst». Значит, он летал. Он летал, пока я
вкалывала в цехе. Он – необразованный пролетарий – летал на самолетах! Обманывал
меня, будто тоже работает на конвейере… Он летал, он был стюардом. Пока я… На
заводе!...
Вторая мысль, захлестнувшая меня, была еще отвратительнее: все это время он летал с
Клео! Они были рядом каждый полет. Они расстались, но продолжали летать вместе, мой
Дантес и моя Клео! Пока я там, в каменоломне…
Не переодеваясь, как была, в синей робе, я выбежала на улицу, и, выкинув вперед руку,
пыталась поймать любую машину, я добежала до поворота на аэропорт, вдоль шоссе, по