нему с уточнениями: а вообще-то этот текст написал мой брат, да…
Макс Брод. Ты все равно не убежишь от себя, К.
Дантес. А в чем дело? Вы что-то мне не рассказывали… У тебя есть брат Андрей,
любимая? Где он? Почему он написал первую книгу, а не ты? Герр Брод, хотите еще чего-
нибудь? Могу я называть вас просто Макс? Отлично! Максхен, хотите еще чай?
К. Макс, тебе завернуть пирог с собой?
Дантес (обращаясь к К.). Зачем ты спрашиваешь у него? Сама возьми и заверни!
Проходит пара часов, и мой издатель и душеприказчик собирается домой. Мы с
Дантесом провожаем его до дороги, а сами заворачиваем в лес по грибы.
Придавленные кирзовым сапогом Горы, мы бродим по тропинкам, и тут я не
выдерживаю:
- «Зачем ты спрашиваешь у него? Сама возьми и заверни!»
- Кристабель! – испуганно смотрит на меня И., - Ты чего?
- Никогда не смей разговаривать со мной, да еще и прилюдно, в таком супружеском
тоне!
- В каком супружеском тоне?!?
- «За-чем-ты-спра-ши-ва-ешь-у-не-го-са-ма-возь-ми-и-за-вер-ни»! Что за императив?
Ты кто такой, мой родственник, чтобы говорить, что мне делать? Кто ты мне вообще? Кто
ты мне?
- В самом деле, видать, никто, - обижается Дантес.
- Ты даже обижаешься предсказуемо, - заключаю я, и мы возвращаемся домой.
Я пишу Максу сообщение с вопросом, что он думает по поводу И., он отвечает
цитатой Бебры из знаменитого произведения: «Обладайте друг другом, детки, целуйтесь,
завтра мы будем осматривать бетон, а послезавтра бетон захрустит у вас на зубах,
так что целуйтесь, пока охота.»27.
А на следующий день я жду в гости из Италии свою маменьку, и сплавляю И. к его
маменьке в железнодорожные окраины.
Софи-Эллис Бэкстор поет из парикмахерского магнитофончика, пока моя маменька не
уезжает обратно в земли Армани и Версаче, напоследок подарив мне помаду Dior,
люксовую, совсем как в старые добрые времена, оттенком совсем как у Клео, богемной
стюардессы. Дома я жду Дантеса, которого все нет и нет, и нет и нет, десять вечера,
одиннадцать вечера, в половину двенадцатого я набираю его номер, и он говорит, что
последняя электричка ушла, не спросив его разрешения, поэтому он не вернется сегодня в
Черные Сады, я выдаю в ответ замечание о том, что воспитанные люди обычно
предупреждают, когда задержатся, я выдаю в ответ самую оскорбительную часть моего
скудного словарного запаса, я набираю номер маменьки, потом Макса Брода, потом Клео,
проклинаю холодный ветер, дующий изо всех форточек в этом несчастном двенадцатом
доме, наконец, я ложусь спать.
27 Г.Грасс «Жестяной барабан».
Глава 20.
Шесть кавунов из Чимкента
«Свежак надрывается. Прет на рожон
Азовского моря корыто.
Арбуз на арбузе – и трюм нагружен,
Арбузами пристань покрыта.
Не пить первача в дорассветную стыдь,
На скучном зевать карауле,
Три дня и три ночи придется проплыть –
И мы паруса развернули…
В густой бородач ударяет бурун,
Чтоб брызгами вдрызг разлететься;
Я выберу звонкий, как бубен, кавун –
И ножиком вырежу сердце…
Пустынное солнце садится в рассол,
И выпихнут месяц волнами…
Свежак задувает!
Наотмашь!
Пошел!
Дубок, шевели парусами!
Густыми барашками море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно…
В два пальца, по-боцмански, ветер свистит,
И тучи сколочены плотно.
И ерзает руль, и обшивка трещит,
И забраны в рифы полотна.
Сквозь волны – навылет!
Сквозь дождь – наугад!
В свистящем гонимые мыле,
Мы рыщем на ощупь,
Навзрыд и не в лад
Храпят полотняные крылья.
Мы втянуты в дикую карусель.
И море топочет как рынок,
На мель нас кидает,
Нас гонит на мель
Последняя наша путина!
Козлами кудлатыми море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно…
Я песни последней еще не сложил,
А смертную чую прохладу…
Я в карты играл, я бродягою жил,
И море приносит награду, -
Мне жизни веселой теперь не сберечь –
И руль оторвало, и в кузове течь!..
Пустынное солнце над морем встает,
Чтоб воздуху таять и греться;
Не видно дубка, и по волнам плывет
Кавун с нарисованным сердцем…
В густой бородач ударяет бурун,
Скумбрийная стая играет,
Низовый на зыби качает кавун –
И к берегу он подплывает…
Конец путешествию здесь он найдет,
Окончены ветер и качка, -
Кавун с нарисованным сердцем берет
Любимая мною казачка…
И некому здесь надоумить ее,
Что в руки взяла она сердце мое!..»
(Э.Багрицкий, «Арбуз»)
ПРЯМАЯ РЕЧЬ ИНФЕРНАЛЬНОЙ СТЮАРДЕССЫ КЛЕО:
Это случилось давно, хотя, в общем-то, в резине времени все относительно, так что я
сама не помню, когда именно это произошло, но точно помню, что это было до
Действительно большой небесной катастрофы.
Мы полетели в Чимкент, он же – Шымкент, город в родной стране моего Дантеса, в
Казахстане. Здесь кругом степи, и тепло даже когда у нас там все носят тяжелые пальто.
Когда-то любимый рассказывал мне, как в детстве путешествовал с родителями в Ташкент
и по другим городам Средней Азии. Он видел пустыню Каракумы, он раскладывал
пустыню на словечки и переводил мне. «Кара – черный, кум – песок», - объяснял мне
Монсьер. А теперь мы прибыли в Чимкент, откуда все наши знакомые везли себе дыни.
Командир дал нам с Дантесом двадцать шесть долларов на покупку дынь себе и
второму пилоту. Когда наш шеф, бортпроводник-старший, господин Скомм, увидел
купюры, он рассмеялся: «Да на такие деньги тут не то что эту дыню или что вы там хотите
– тыкву, можно купить, а всю тыкву-карету вместе с Золушкой в придачу!» Мы побежали
вниз по трапу, Скомм крикнул нам вслед: «Весь базар не скупите!»
Пограничник внизу ждал нас. Ссылаясь на то, что все экипажи покупают в Чимкенте
дыни, мы убедили его, что съездим в город буквально на полчаса и тут же вернемся
обратно, нам скоро улетать домой. Под наши клятвы и заверения в скором вылете,
пограничник (ребенок лет двадцати), выпустил нас в аэропорт. Никаких такси не было и в
помине, мы поехали на полуразваленном рыдване одного из наших пассажиров,