— Почему тебя не посадили на грузовик? — поинтересовался Джонни.
— Я так захотел, потому что здесь спокойнее, — ответил Ешке. — Мне приятнее ехать медленно, смотреть на небо. Ни тебе шума моторов, ни дыма. Знаешь, поднимись-ка чуть повыше, а то мне приходится громко говорить.
Джонни поднялся и наклонился поближе к Ешке.
— Что же будет с тобой? — спросил Ешке.
— Я не знаю, — пролепетал Джонни.
— Но ты все еще хочешь попасть домой?
— Хочу.
— В Берлин?
— Да.
— Это правильно, — сказал Ешке, — тебе обязательно надо туда. Я дам тебе хороший совет: лучше всего тебе держаться этого медсанбата, пока не кончится война.
— А мне разве разрешат?
— Разрешат. Я позабочусь об этом.
— Спасибо! — поблагодарил Джонни.
— Не надо благодарить, — возразил Ешке. — Я хочу, чтобы ты тоже сделал мне одно одолжение.
Он вдруг закашлялся. Одеяло, лежавшее у него на груди, поднималось и опускалось. Кашель скоро перешел в приступ, который никак не прекращался. Быстро подбежала санитарка. Она дала ему выпить из фляжки. Через некоторое время он успокоился.
— Вытащи осторожно из-под головы мою полевую сумку, сынок! — попросил он.
Джонни потянул за ремешок, Ешке приподнял голову.
— Теперь открой ее!
В сумке рядом с жестяной коробочкой для бритвы Джонни увидел цветные карандаши и толстую пачку бумаги.
— Возьми лист бумаги, карандаш и запиши то, что я тебе сейчас скажу!
Джонни вытащил один листок. Он заметил, что на другой стороне его был напечатан какой-то текст. Из гнезда сбоку он достал карандаш.
— Будет только адрес, и все, — пояснил Ешке. — Ты готов?
— Да.
— Тогда пиши: Рудольф Шнайдебах, Берлин, Нойруппинерштрассе, одиннадцать. Эта улица находится в северном районе, около шоссе на Пренцлау. — Он взглянул на Джонни. — Записал?
Джонни, записавший адрес маленькими, тонкими буквами на обратной стороне листа, кивнул.
— Еще что? — спросил он.
Ешке слегка покачал головой:
— Это все. Но тебе придется пойти туда сразу же, как только все кончится, даже если тебе нужно будет пройти пешком половину Берлина. Трамвай или какой другой транспорт вряд ли будет ходить. Когда повсюду бои закончатся и на Бранденбургских воротах будет развеваться красный флаг, сразу шагай по адресу. Отыщи Руди Шнайдебаха и скажи ему, что ты меня видел и что он должен еще немного подождать меня. Объясни ему почему. И главное, скажи ему, что я за годы нашей разлуки много думал о нем. Надеюсь, что он делал то же самое. Мы не имеем права повторять старые ошибки, это обойдется нам слишком дорого. Передай ему это, сынок. Руди знает, что именно я имею в виду. А теперь положи мне сумку снова под голову, так лучше лежать. Дай я тебе еще раз пожму руку. Ну, а теперь иди!
Джонни положил сумку на прежнее место, спустился с колеса, свернул записку и сунул ее в карман. «Какое странное поручение», — подумал он.
— Ну, тогда до свидания! — пробормотал он, потупив глаза.
— Что? Ну да, конечно, до свидания, мальчуган, — сказал Ешке громче, чем обычно, — и, как говорится, держись наших, тогда ты будешь в хороших руках, как у Христа за пазухой.
Джонни знакомым путем быстро пошел обратно. Тем временем все вещи из операционной палатки были уже погружены на машину. Все раненые разместились на повозках. На одной из повозок в середине колонны сидел солдат, который еще раньше играл на гармошке. Он все еще мучил свой расстроенный инструмент, у которого, кажется, не хватало нескольких ладов.
Вдруг перед Джонни словно из-под земли выросла Ганка.
— Нам пора попрощаться, — сказала она.
Этого Джонни не ожидал.
— И ты тоже? — спросил он с недоверием. — А куда ты поедешь?
Ганка указала на колонну с ранеными:
— Вот с ними в тыл.
— Как раз сейчас, когда мне разрешили остаться здесь, — уныло сказал Джонни.
— Это все из-за Пети! — Она сжала свою маленькую руку в кулак и погрозила им назад. — Ох уж этот несносный мальчишка!
— А в чем дело?
— Я как раз хотела с медсанбатом вперед пойти, — объяснила Ганка. — Я ведь тоже хочу стать санитаркой, настоящей санитаркой, как тетя Даша. Петю я могла бы тайком взять с собой. Все для этого было подготовлено. Только бы этот бездельник оставался в своем убежище. Но он, видите ли, не смог там выдержать. Как только в лагере поднялся шум, он вылез из повозки и на виду у всех прошел по расположению! — Ганка взглянула на Джонни, насупив брови. — Ты, конечно, спал, или же ты видел, как он это делал?
— Я ничего не видел, — признался Джонни. — Иначе я, конечно, удержал бы Петю.
Ганка прикусила нижнюю губу.
— Жаль, — проговорила она, — а то мы могли бы ехать дальше втроем. Ну, теперь ты останешься один с тетей Дашей…
Джонни встрепенулся:
— С тетей Дашей?
— А что ты удивляешься? — сказала Ганка. — Разве ты не рад? Если повезет, то ты уже сегодня будешь в Берлине. — Тут она поправилась: — Разумеется, где-нибудь на окраине Берлина. В городе сейчас идут упорные бои.
Джонни не очень обрадовался, что ему придется остаться с санитаркой, которая вчера не удостоила его даже взглядом и которая вообще казалась ему такой неприветливой.
— А почему мне нельзя остаться с дядей Колей?
— Нельзя.
— Разве он тоже едет в тыл?
— Конечно. А кто же будет кормить раненых в пути?
Петя стоял около кухни с унылым видом. Ганка не обращала на него никакого внимания. Она дернула Джонни за рукав старой, поношенной куртки и повела за собой. Он послушно засеменил рядом.
Когда они прошли всю колонну, Ганка показала на опушку молодого леса. Там, примерно метрах в ста, стоял грузовик. Это была машина темно-зеленого цвета с кузовом в виде коробки, напоминающим жилой дом. Больше таких машин нигде не было видно.
— Вот тот, — сказала девушка. — Другие уже уехали. С машиной что-то не в порядке, но водитель исправит.
Только теперь, когда он остался один между грузовиком и колонной с ранеными, Джонни полностью осознал, какие изменения должны были произойти с ним. Его сердце больно сжалось. Ему хотелось, чтобы Ганка повернула назад!
Но девушка даже не обернулась. Она взяла Петю за руку и пошла с ним вдоль колонны. У одной из головных повозок она остановилась. Джонни видел, как сначала на повозку залез Петя, а за ним и Ганка. Когда она сделала широкий шаг и поставила ногу на подножку, ее платье натянулось, а карабин мотнулся в сторону.
Джонни побежал к ним. Они сидели на передке. Петя держал в руках вожжи и болтал ими, явно гордясь тем, что ему доверили править. Он подмигнул Джонни.
— Увидимся ли мы когда-нибудь? — спросил запыхавшийся Джонни. Сердце его колотилось, будто хотело вырваться наружу.
Ганка смотрела прямо перед собой. Не меняя выражения лица, она сказала:
— Может быть, увидимся, а может быть, и нет. Что из этого?
— Ты шутишь? — крикнул ей Джонни. — Конечно же мы увидимся.
В голове колонны раздалась команда. Она передавалась от повозки к повозке. Стоявшие у повозок солдаты быстро разошлись по местам. Заиграла гармошка, впереди кто-то затянул песню.
— Я не знаю, встретятся ли еще наши пути, — сказала Ганка, голос ее звучал решительно. — Мы ведь еще на войне, и надо следовать туда, куда приказывают.
Джонни заметил, как глаза девушки стали влажными. Она судорожно сглотнула.
Джонни было больно видеть ее плачущей.
— Но я тебе обещаю, что, как только появится возможность, я снова уеду на фронт. И Петю постараюсь взять с собой: он должен видеть, как издыхает проклятый фашизм!
В голове колонны появилось легкое облако пыли. Это двинулись грузовики, за ними повозки. Послышалось хлопанье кнутов. Лошади навострили уши.
Вытерев слезы, Ганка крикнула Джонни:
— Подожди! Я хочу что-то подарить тебе на память!
Она перекинула свою тяжелую русую косу назад, сняла фуражку. В это время повозка тронулась. Джонни медленно пошел рядом.
— Вот, возьми! — сказала девушка и сунула ему в руку маленькую красную звездочку. — Приколи ее себе. Тогда все поймут, что ты вместе с нами!