вассала святой церкви. Но бывают дурные советники, ко-
торые внемлют своим порочным сердцам, злоупотребляют
добротой и податливостью короля и под видом служения
его преходящему благу предпринимают дела, грозящие
ему погибелью в жизни вечной.
Король Роберт выпрямился в своем кресле и принял
властную осанку, обычно чуждую ему, хоть она ему так
подобала.
– Приор Ансельм, – сказал он, – если в моем поведении
– действовал ли я как король или как частный человек,
Роберт Стюарт Кэррик, – вам открылось нечто, что могло
вызвать такое суровое осуждение, какое мне послышалось
в ваших словах, то ваш долг – высказаться прямо, и я вам
это приказываю.
– Повинуюсь, мой государь, – ответил настоятель с
поклоном. Потом он выпрямился и с достоинством своего
высокого сана сказал: – Выслушай от меня слова нашего
святейшего отца, наместника святого Петра, кому пере-
даны ключи царствия небесного, дабы налагал он узы и
разрешал их: «Почему, о Роберт Шотландский, на епи-
скопский престол святого Андрея ты не принял Генри
Уордло*, которого папа приказал возвести на этот престол?
Почему твои уста изъявляют готовность послушно слу-
жить церкви, тогда как дела твои вещают о порочности и
непокорности твоей души? Послушание угодней небу, чем
пожертвования!»
– Сэр приор, – сказал король, переходя на тон, более
подобающий его высокому званию, – мы можем и не от-
вечать вам, поскольку вы затронули предмет, касающийся
нас и благосостояния нашего королевства, но не частной
нашей совести.
– Увы! – сказал настоятель. – А чьей совести будет он
касаться в день Страшного суда? Кто из твоих знатных
лордов или богатых горожан станет тогда между своим
королем и карой, которую король навлек на себя, следуя
мирским расчетам при разрешении церковных дел? Знай,
могущественный государь: если даже все рыцари твоего
королевства оградят тебя щитами от разящей молнии, они
будут испепелены, истлеют, как пергамент перед пламенем
горна.
– Добрый отец настоятель, – сказал король, чья бояз-
ливая мысль редко когда могла не подчиниться воздейст-
вию такого рода речей, – вы, право же, чрезмерно сурово
судите об этом деле. Прием примаса*, к несчастью,
встретил сопротивление во время моей последней болезни,
пока Шотландией управлял от моего имени граф Дуглас,
мой наместник. А потому не ставьте мне в укор то, что
свершилось, когда я, неспособный вести дела королевства,
был вынужден передать свою власть другому.
– Вашему подданному, государь, вы сказали доста-
точно, – возразил настоятель. – Но если недоразумение
возникло, когда вас замещал граф Дуглас, легат его свя-
тейшества вправе спросить, почему оно не было немед-
ленно улажено, как только король снова взял в свои цар-
ственные руки бразды правления? Черный Дуглас властен
сделать многое – и, наверно, больше того, что король мо-
жет дозволить кому-либо из своих подданных. Но граф не
властен стать между королем и его совестью, не властен
снять с вас ваш долг перед святою церковью, который на
вас возлагает королевский сан.
– Отец, – сказал в нетерпении Роберт, – вы слишком
настойчивы, вам бы следовало хоть повременить, пока мы
обсудим вопрос и найдем решение. Подобные несогласия
не раз происходили в царствование наших предшествен-
ников, и наш высокий предок, король Давид Святой*, ни-
когда не отступал от своих королевских привилегий, не
попытавшись сперва отстоять их, хоть это и вовлекало его
в споры с самим святейшим отцом.
– В этом великий и добрый король не был ни свят, ни
богоугоден, – возразил настоятель, – и потому он принял
поражение и позор от своих врагов, когда поднял меч
против знамен святого Петра, и святого Павла, и святого
Иоанна Беверлея в войне, называемой по сию пору Войной
за хоругвь. Блажен он, что, подобно тезке своему, сыну
Иессии, претерпел кару на земле и его грех не возопил
против него в грозный день божьего суда.
– Хорошо, добрый настоятель… хорошо… сейчас до-
вольно об этом. С божьего соизволения святому престолу
не придется жаловаться на меня. Пречистая мне свиде-
тельницей, я и ради короны, которою венчан, не взял бы на
душу свою нанести ущерб нашей матери церкви. Мы все-
гда опасались, что граф Дуглас в чрезмерной привержен-
ности славе и бренным благам жизни преходящей не за-
ботится, как должно, о спасении своей души,
– Совсем недавно, – сказал настоятель, – он со свитой в
тысячу своих придворных и слуг самочинно стал на постой
в монастыре Аберброток, и теперь аббат вынужден дос-
тавлять ему все необходимое для его людей и лошадей.
Граф это называет гостеприимством, в котором ему не
должна отказывать обитель, основанная в значительной
мере на даяния его предков. Но, право же, монастырь
предпочел бы возвратить Дугласу его земли, чем подвер-
гаться таким поборам: это же чистое вымогательство, ка-
кого можно ждать от нищих удальцов из горных кланов, но
не от барона из христианской страны.
– Черные Дугласы, – сказал со вздохом король, – это
такое племя, которому не скажешь «нет». Но, отец на-
стоятель, я, может быть, и сам становлюсь похож на по-
добного вымогателя? Я загостился у вас, а содержать мою
свиту изо дня в день, хоть она и не столь велика, как у
Дугласа, для вас достаточно обременительно, и, хотя мы
установили порядок высылать вперед поставщиков, чтобы
по возможности облегчить вам расходы, все же мы вас
тяготим, не пора ли нам удалиться?
– Нет, нет, упаси пречистая! – воскликнул настоятель,
который был честолюбив, но никак не скуп и, напротив
того, славился щедростью и широтой. – Неужели домини-
канский монастырь не может оказать своему государю то
гостеприимство, с каким обитель открывает свои двери
перед каждым странником любого сословия, готовым
принять хлеб-соль из рук смиренных слуг нашего патрона?
Нет, мой царственный сеньор! Явитесь со свитою в десять
раз большей, чем ныне, и ей не будет отказано в горстке
зерна, в охапке соломы, в ломте хлеба или толике пищи,
покуда ими не оскудел монастырь. Одно дело употреблять
доходы церкви, несоизмеримо превышающие нужды и
потребности монахов, на приличный и достойный прием
вашего королевского величества, и совсем другое – если у
нас их вырывают грубые насильники, которые в своей
безграничной жадности грабят сколько могут.
– Отлично, мой добрый приор, – сказал король. – Те-
перь, чтоб отвлечь наши мысли от государственных дел, не
доложит ли нам ваше преподобие, как добрые граждане
Перта встретили Валентинов день? Надеюсь, галантно,
весело и мирно?
– Галантно ли? В подобных вещах, мой государь, я мало
знаю толку. А вот мирно ли, об этом я могу рассказать.
Нынче перед рассветом три-четыре человека, из них двое
жестоко изувеченных, явились к нам просить убежища у
алтаря: их настигали обыватели в штанах и рубахах, с ду-
бинками, мечами, алебардами и бердышами в руках и
грозили один другого громче забить их насмерть. Они не
угомонились и тогда, когда наш привратник, несший ноч-
ную стражу, объявил им, что те, за кем они гонятся, ук-
рылись в галилее29 церкви. Нет, они еще довольно долго не
переставали орать и колотить в заднюю дверь, требуя, чтоб
им выдали людей, нанесших им обиду. Я боялся, что их
грубые крики нарушат покой вашего величества и поразят
29 Галилеей называется часовенка при католическом соборе, куда получают от-
лученные, хотя в самый храм им заходить не разрешается Преступники, требующие