Но вот осталась я одна, бок о бок с человеком-извергом, ставшим мне, как ты знаешь, ненавистным с первого же года нашей свадьбы, и тут вся жизненная энергия во мне сразу погасла… Зачем дольше жить, на что еще впереди надеяться?.. Кругом мертво… пусто…
Николай Иванович, как человек умный, отлично понимает, насколько его жизнь отравляет мою, и мстит мне методически на каждом шагу. Его постоянные придирки, двусмысленные намеки на наши с тобой отношения и насмешки над каждым моим словом, жестом — дошли до апогея… «Я знаю, — с кривой усмешкой сказал он мне как-то на днях, не стесняясь присутствия сына, — вы все мечтаете о разводе и рае с любимым человеком… но, помните, никогда, никогда я развода вам не дам… Ваша свобода — когда вы овдовеете; десяток-другой лет надо еще подождать, я надеюсь пожить, а потом, когда сами сделаетесь старым, морщинистым грибом, — падайте в объятия вашего Адониса!.. Ведь старая любовь, говорят, не ржавет!..»
Ужасно выносить такую пытку: раздави, убей, но не мучь так жестоко почти каждый день. Дети наши всецело на моей стороне: они никогда не видят от него ни ласки, ни доброго слова.
Вчера я видела сон: вагон, в котором возвращался из имения Николай Иванович, упал с высокой насыпи и разбился вдребезги; в это утро я проснулась в счастливом настроении.
— Настя, барин, вернулся?
— Нет, его превосходительство еще не приехали…
Боже! — подумала я, неужели само Провидение, к моему счастью, разрубило Гордеев узел! Увы, мечты скоро рассеялись: послышался в передней звонок, подали открытое письмо от мужа: «Дела по хозяйству задержали, выеду через неделю, с пятницы на субботу». Вот что я прочла, невольно содрогаясь от ужаса разбитой иллюзии. Прощай, мечты и надежды!.. Опять через семь дней возобновится для меня прежняя пытка!
Нет, тысячу раз нет, я не могу больше терпеть и ждать, ждать без всякой надежды на избавление… Лучше каторга, чем эта агония, продолжающаяся и так более десяти лет. О, если бы ты мог заглянуть в мою душу, то содрогнулся бы от той решимости, которая у меня созрела; двоим нам не жить на свете, кто-нибудь должен уступить дорогу!.. Он или я!..
До свидания, скорее прощай, мой дорогой Ваня, пожалей твою несчастную Варю. В. Т.»
В соседней комнате, в столовой, пробило десять часов. Бой часов вывел Ивана Васильевича из глубокой задумчивости.
— Да, выхода другого нет!.. Варя для меня и нашей девочки должна жить!.. Надо поспешить отделаться от этой гадины, — глухо проговорил Карасев, порывисто отодвигая от стола кресло.
Подойдя к боковому столику, Иван Васильевич залпом выпил два стакана холодной воды и, пройдясь несколько раз по кабинету, вновь присел к письменному столу и углубился в составление письма.
Нервное подергивание мускулов лица и капли холодного пота, выступившие на лбу, свидетельствовали о сильной душевной борьбе автора письма.
— Снеси это письмо немедленно в почтовый ящик, — приказал Карасев вошедшему на звонок курьеру.
На конверте крупным решительным почерком был написан адрес: «Петербург, Моховая, 6. Инженеру-технологу Антону Антоновичу Шиманскому».
— Рубикон перейден… пан или пропал!.. — тихо проговорил Иван Васильевич, как только слуга затворил за собой дверь кабинета.
— Если ты не очень занят своими лекциями, то завтра утром поедешь со мною на станцию Бологое, предстоит интересное дело; лично ты мне нужен для обстановки; замешано лицо, о котором ты, конечно, много слышал… Случай далеко не легкий: малейшая оплошность может повлечь за собой роковой для нас исход… Так подумай!.. Идешь или нет?
Такими словами встретил меня отец, когда я вернулся домой с лекций из института инженеров путей сообщения.
— Да, конечно, — поспешил я дать согласие, соображая, что наука не волк, в лес не убежит, а тут живое дело, пожалуй, еще ночное нападение бандитов, в масках… Нет, такого интересного случая нельзя пропустить.
— Долго продлится наше отсутствие?
— Сутки, — коротко отрезал отец.
— Что, собственно, предстоит нам делать? Какую роль я должен играть, кто с нами еще поедет? — закидал я вопросами отца, ходившего крупными шагами вдоль моей комнаты.
— По дороге в вагоне ты обо всем узнаешь, а теперь никому не болтай о нашей завтрашней поездке. И с этими словами отец, круто повернувшись, вышел из моей комнаты.
Плохо спалось мне в эту ночь…
Проехали станцию Колпино, а от отца ни слова разъяснения мотива нашей поездки.
— Может быть, мы едем только до Волхова, в Оснечки (наше имение на реке Волхов)? — попробовал я настроить отца на разговор.
— Дальше, — получил я лаконический ответ.
И вот когда я потерял уже надежду узнать что-нибудь в дороге и стал слегка придремывать под влиянием бессонной ночи и дорожной качки, я услышал над самым моим ухом голос отца:
— Мы доедем через два часа до станции Бологое; слушай же внимательнее: цель этой поездки — предупредить покушение на жизнь Тургасова, мало того, товарищ министра поручил мне создать такую обстановку, при которой Николай Иванович не мог бы подозревать, какая катастрофа ожидает его в дороге, на поезде.
— Странно, зачем такая таинственность?
— Не знаю, вероятно, замешаны личные отношения, а может быть, щадят слабое, больное сердце Николая Ивановича… Но дело не в этом, важно выполнить то, чего от нас требуют, а потому не перебивай праздными вопросами, — строгим тоном заметил отец. — Само собой разумеется, если на станции встретится со мной Николай Иванович, у него сейчас зародится подозрение?..
— Значит, нужен отвод?
— Да…
— Я и Ольга Семеновна (моя мачеха, ехавшая также с нами) должны сыграть какую-нибудь роль, чтобы рассеять подозрение Т-ва? Не так ли!..
— Да, ты угадал…
— Но я на артистическом поприще еще никогда не подвизался!..
— Не боги горшки обжигают, да и роль для тебя пустая, — сухо заметил отец, видимо, недовольный моим сомнением.
— Конечно, я постараюсь оправдать твои надежды…
— В этом я не сомневаюсь, иначе обошелся бы без тебя. В сорока пяти верстах от станции находится имение полковника Варнавина, — продолжал отец после небольшой паузы. — Этим летом у него гостила племянница, только что окончившая Смольный институт…
— Ну, а мне-то до всего этого какое дело? — не вытерпел я.
— Не перебивай, слушай дальше… Ты, находясь летом на технических работах на реке Вишерке, около станции Малая Вишера, познакомился с племянницей Варнавина Надей и…
— Влюбился в нее по уши… Так ведь?..
— Она также ответила на твое чувство, ты сделал неделю тому назад предложение, вызвав меня телеграммой на обручение, которое и состоялось сегодня днем.
— Значит, вы прикатили сюда, чтобы благословить «влюбленных детей»! Весьма трогательно… но поверит ли всей этой басне Т-в? Вот в чем я весьма сомневаюсь!
— Надо, чтобы он поверил; приложим все старания и все искусство, а иначе…
— Мы рискуем?
— Дурака сыграть! — перебил меня отец. — Осложнить и наполовину испортить дело, для которого мы сюда приехали. На станции мы встретимся с Николаем Ивановичем, он, очевидно, будет спешить к двенадцатичасовому поезду, встреча наша должна быть совершенно неожиданной. Твоя задача обратить его внимание на себя и тем самым отвлечь его подозрения на мой счет. Ольга Семеновна также постарается отвратить его внимание от деловых соображений и догадок не в нашу пользу. Я думаю, — продолжал отец, — наша беседа на станции не затянется более чем на полчаса; подойдет московский поезд, и мы рассядемся по вагонам. Т-в поедет, по обыкновению, в первом классе, ты и Ольга Семеновна — во втором…
— А ты? — прервал я отца.
— Смотря по обстоятельствам! Николай Иванович не должен заметить, что я его охраняю в дороге.
— Дальше, дальше!..
— На одной из промежуточных станций войдет в первый класс одно лицо, которое… — Отец сделал паузу на самом интересном месте.
— Ну, ради Бога, договаривай до конца…
— Изволь… Если мы своевременно не примем мер, то Николай Иванович не доедет до столицы живым, да и нам, пожалуй, несдобровать!