Шестнадцатаго Апр
ѣ
ля я первый разъ вошелъ въ университетскую экзаменную залу. На мнѣ
были чорныя узенькія брюки со штрипками, лаковые сапоги, атласная жилетка и бывшій Володинъ синій фракъ съ бронзовыми пуговицами. Признаюсь, наружность моя больше всего меня занимала: была одна кривая складка на панталонахъ около сапогъ и оторванная запонка на рубашкѣ
, которая меня ужасно мучила. Только верхнія части ногъ до колѣ
нъ я находилъ красивыми и любовался ими.Первое чувство мое было — входя въ большую, св
ѣ
тлую наполненную народомъ залу — разочарованіе въ надеждѣ
обратить на себя общее вниманіе. Я почувствовалъ себя такимъ ничтожнымъ червякомъ въ сравненіи съ важными профессорами, сидѣ
вшими подъ портретомъ Г[осударя] и красивыми м[олодыми] л[юдьми], ожидавшими очередь экзамена.<Я даже съ большимъ удовольствіемъ зам
ѣ
тилъ однаго — должно быть, семинариста — съ всклокоченными волосами, отвисшей губой, въ панталонахъ безъ штрипокъ и безъ бѣ
лья и съ обгрызанными до заусенцовъ ногтями. Мнѣ
пріятно было убѣ
диться, что онъ уже навѣ
рное хуже меня, а несмотря на то, самоувѣ
ренно ступая стоптанными сапогами по паркету залу, гордо выступилъ впередъ экзаменоваться при вызовѣ
«Амѳ
итеатровъ!»>Тутъ было 3 рода экзаминующихся. Одни, такіе же, какъ я, въ полуфрачкахъ съ гувернёрами. Это были самые робкіе, сид
ѣ
ли молча и не раскрывая книгъ, на скамейкахъ и съ уваженіемъ, почти трепетомъ смотрѣ
ли на профессоровъ, находившихся въ противуположномъ углу залы. Потомъ 2-ой сортъ были молодые люди большей частью въ гимназическихъ мундирахъ безъ гувернёровъ. Эти были постарше насъ, но хуже одѣ
ты, за то чрезвычайно развязны. Они говорили между собой довольно громко, по имени и отчеству называли профессоровъ, тутъ же готовили вопросы, передавали другъ другу тетрадки, шагали черезъ скамейки иѣ
ли пирожки. И, наконец, 3-й сортъ, которыхъ было однако немного, были совсѣ
мъ старые. Одинъ изъ нихъ блѣ
дный, худой, сидѣ
лъ противъ меня и, облокотивъ голову на обѣ
руки, все читалъ какія-то тетрадки, написанныя чрезвычайно мелко, и не говорилъ ни съ кѣ
мъ. Когда профессоръ назвалъ «Ардани»,131 онъ вышелъ, спокойно подошелъ къ столу, не взявъ, сталъ отвѣ
чать. Онъ говорилъ тихо, такъ что мнѣ
не слышно было, что онъ говорилъ, но по одушевленію профессоровъ я видѣ
лъ, что отлично.— «Ну сколько?» спросилъ его другой старый.
— «Не знаю», отв
ѣ
чалъ онъ, собралъ свои тетрадки, акуратно завернулъ и вышелъ. Потомъ я узналъ, что это онъ былъ фортепіянный мастеръ и чрезвычайно ученъ [?].Остальные же старые были престранные, и вс
ѣ
не выдержали экзамена. Одинъ изъ нихъ въ оливковомъ фракѣ
, въ синемъ атласномъ галстукѣ
, съ рыжими волосами на горлѣ
, выходилъ вмѣ
стѣ
со мной.— «Иконинъ и Иртеньевъ», провозгласилъ кто-то около столовъ. — «Кто Иртеньевъ?» заговорили вс
ѣ
. — «Иконинъ где?»— «À vous»,132 — сказалъ St.-Jérôme.
Я одернулъ фрачекъ, поправилъ штрипку и съ замираніемъ сердца выл
ѣ
зъ изъ-за скамеекъ. —Три профессора, одинъ молодой и 2 старыхъ, сид
ѣ
ли около стола, къ которому я подошелъ вслѣ
дъ за старымъ съ рыжими волосами на горлѣ
. На поклонъ нашъ никто не отвѣ
чалъ изъ нихъ, одинъ только старый въ очкахъ въ видѣ
поклона строго посмотрѣ
лъ на насъ сверхъ очковъ и указалъ на билеты. Старый съ рыжими волосами на горлѣ
Иконинъ на скамейкахъ былъ чрезвычайно храбръ, смѣ
ялся, разстегивалъ жилетъ, трунилъ надъ профессорами, теперь вдругъ какъ-будто замеръ и сдѣ
лалъ такое испуганное лицо, что мнѣ
и страшно и смѣ
шно стало, и долго не бралъ билета.— «Возьмите билетъ», сказалъ добродушно старичокъ въ очкахъ. «Вы Иконинъ?»
— «Я-съ...»
Профессоръ смотр
ѣ
лъ въ тетрадь.— «Какой у васъ?» прошепталъ мн
ѣ
Иконинъ, показывая свой билетъ, на которомъ стояло: «Удѣ
лы Іоанна III».— «Хотите м
ѣ
няться?» отвѣ
чалъ я, разсчитывая особенно щегольнуть труднымъ билетомъ.— «Н
ѣ
тъ, ужъ все равно», сказалъ онъ. И это было послѣ
днее слово, которое онъ произнесъ во все продолженіе экзамена. Профессоръ смотрѣ
лъ на него и сквозь очки и черезъ очки и безъ очковъ, которые онъ снималъ и медленно вытиралъ клѣ
тчатымъ платкомъ. Другіе 2 профессора тоже смотрѣ
ли на него какъ-то особенно непріятно, пристально, снизу и поднявъ брови. Старый молчалъ минутъ 5, потомъ, сдѣ
лавъ ужасно кислое лицо, положилъ билетъ и ушелъ. Но, отходя отъ стола, онъ сквозь слезы улыбнулся мнѣ
, какъ будто говоря: «каково хватилъ».Посл
ѣ
его ухода профессора нѣ
сколько минутъ говорили между собой, какъ будто не замѣ
ѣ
жденъ былъ, что ихъ чрезвычайно занимаетъ, выдержу ли я хорошо экзаменъ, или нѣ
тъ, но что они такъ, только для важности, притворялись, что имъ все равно. Когда профессоръ равнодушно обратился ко мнѣ
, я замялся и началъ робко, но потомъ пошло легче и легче и, такъ какъ я зналъ хорошо, то кончилъ съ чувствомъ самодовольствія и даже предложилъ, не угодно ли профессору, я отвѣ
чу еще на вопросъ удѣ
ловъ. Но старичокъ сказалъ: «довольно съ, очень хорошо» и въ видѣ
поклона снова посмотрѣ
лъ на меня черезъ очки. — Я вернулся къ скамейкамъ. Меня уже поздравляли. Гимназисты подсмотрѣ
ли, что мнѣ
поставлено было 5. —На сл
ѣ
дующій экзаменъ ужъ я пріѣ
халъ къ знакомымъ; товарищи экзаминующіеся здоровались со мной. — Старый съ волосами на горлѣ
какъ будто обрадовался мнѣ
и сказалъ, что онъ будетъ переэкзаменовываться, что профессоръ исторіи мерзавецъ и давно ужъ былъ золъ на него, за это и сбилъ его, но онъ поставитъ на своемъ». —Былъ экзаменъ математики. — Это былъ мой любимый предметъ, и я зналъ его хорошо; но было 2 вопроса изъ алгебры, которые я не усп
ѣ
лъ пройти хорошенько. Это были — какъ теперь помню — вопросы теоріи сочетаній и биномъ Ньютона.— Передъ самымъ экзаменомъ, хоть и некогда сдѣ
лать что-нибудь, но я сѣ
лъ на заднюю лавку и просматривалъ книгу. —— «Вотъ онъ, поди сюда, Нехлюдовъ», послышался за мной знакомый голосъ. Я обернулся. — Володя и Дмитрій шли между скамеекъ въ разстегнутыхъ и затасканныхъ сюртукахъ и громко говоря между собой. Сейчасъ видно были домашніе, да еще 2-го курса, ужъ однимъ своимъ видомъ и выражавшіе презр
ѣ
ніе къ нашему брату и оскорбляющіе насъ. —— «Ну что? еще не экзаменовался?»
— «Н
ѣ
тъ».— «Что это ты читаешь? спросилъ Володя, в
ѣ
рно не приготовилъ?». —— «Да, 2 вопроса не совс
ѣ
мъ помню».— «Какіе?»
— «Вотъ».
— «Да это пустяки», и Володя началъ объяснять, но такъ скоро, что я ничего не понялъ, да при томъ и самъ онъ, кажется, твердо не зналъ этаго. —
— «Н
ѣ
тъ, постой, Володя, дай, я ему объясню», сказалъ Дмитрій и сѣ
лъ подлѣ
меня. —Удивительно было вліяніе на меня этаго челов
ѣ
ка: все, что онъ говорилъ, казалось мнѣ
такой непреложной истиной, что глубоко неизгладимо врѣ
зывалось въ памяти. Я всю мою жизнь помнилъ эту теорію сочетаній и перемѣ
щеній, которую здѣ
сь въ 1/4 часа онъ объяснилъ мнѣ
. — Но едва онъ успѣ
лъ кончить, какъ St.-Jérôme сказалъ, что меня вызываютъ. Иконинъ вышелъ опять вмѣ
стѣ
со мной. — Какой-то въ прыщахъ и съ цѣ
почкой гимназистъ бойко выводилъ формулу, со стукомъ ломалъ мѣ
лъ о доску и все писалъ, хотя профессоръ уже сказалъ ему, «довольно» и велѣ
лъ намъ взять билеты. Старый опять также остолбенѣ
лъ какъ и въ первый экзаменъ. «Вѣ
дь попадаются же этакіе», сказалъ и опять показалъ мнѣ
свой билетъ и спросилъ, что мнѣ
досталось. Я посмотрѣ
лъ, и, о ужасъ, это былъ единственный билетъ, который я не зналъ — проклятый биномъ Ньютона.