Возможно, тому нашлись бы объяснения. Только Алиса не хотела их искать. Девушка не собиралась оправдывать поведение матери. Пусть она разбита жизнью, мало образованна и больна. Если у самой нет достоинства, не стоит полагать, что такое состояние души и подобное мировоззрение передается по наследству. В любом случае мать невольно напомнила Алисе, как называется то, чем занимается дочь, и во время разговора девушка поняла: хочешь изменить хоть что-то — меняй не раздумывая.
Уходи не оглядываясь.
Она взяла лишь рюкзачок, куда сунула три пары белья, запасные колготки, новые вязаные носки, два простеньких свитерка, в отдельный кармашек — паспорт и банковскую карточку, там лежало три с лишним тысячи. Наличных сыскалось больше, но Алиса, немного поразмыслив, решила не брать с собой все. Разделив на неравные части пачку сотенных купюр, бóльшую оставила на кухонном столе, меньшую, сложив вдвое, спрятала в нагрудный карман курки. «Живите, как хотите», — подумала девушка, припечатав деньги сверху кружкой. Колька — пацан, его должно быть жалко, только с ним как раз ничего не случится — мальчишка потому что. Его мать уж точно лялькой не обзовет и за буратину богатого сватать не станет.
Натянув вязаную шапочку почти на самые брови, Али са, уходя, бросила взгляд в комнату. Мать лежала на спи не и, похоже, дремала. Видимо, боль понемногу отпускала, бессонная, беспокойная ночь давала о себе знать, требовала компенсации. Поддавшись мимолетному порыву, Алиса хотела громко попрощаться, разбудить маму, бросить перед уходом что-то едкое, пусть надолго запомнит. Но так же мгновенно передумала: это ее бегство тоже было спонтанным, совершенно непродуманным, тем не менее уверенным решением. Стоит заговорить, показалось девушке, и она вновь все переиграет. Нет, уж делать так делать. До свидания. Точнее, прощайте. Буду звонить.
А может, не буду, как сама захочу.
Уже выйдя из дому и поправив на плече шлейку нетяжелого рюкзака, Алиса нашла ответы еще на два мучивших ее вопроса. Собственно, первый: «Куда ехать-то?» — не то чтоб очень мучил. Другой конечной точки, кроме Киева, она себе не представляла. Не потому, что имела на главный город своей страны какие-то особые виды: Алисе просто хотелось затеряться, а другие города по пути, тот же Ровно, для этих целей не подходили. Внезапно фантазия девушки понеслась еще дальше: ее неодолимо потянуло к морю. Да, зима, холод и слякоть. Это не важно, она ведь не была на море ни разу, ей не пляж нужен — хочется просто постоять одиноко на берегу, послушать прибой, пусть соленые брызги оросят лицо. Из Киева в Крым добраться зимой проще простого. Так что с этой минуты ее спонтанное бегство обрело цель одновременно со смыслом. Вопрос номер два разрешился еще быстрее: ей никто не позвонит и она ни с кем не свяжется, потому что телефона больше не будет.
Добравшись до гостиницы «Луческ», откуда маршрутки на Киев отходили каждые полчаса, Алиса подошла к урне, вытащила из кармана мобильник, вынула сим-карту, бросила в мусор. Эта трубка больше не зазвонит никогда. Телефон отправился следом. Мосты сожжены. Прощай, любимый город!
Снова поправив рюкзак, девушка подошла к белому микроавтобусу.
— Едем скоро? — поинтересовалась у водителя.
— По расписанию, — брякнул немолодой сутулый мужчина, от которого кисло пахну́ло потом и плохо постиранной одеждой.
— Трудно сказать?
— Я не говорю разве? Морочишь голову… — Не знаю я вашего расписания. Скоро едем?
— Не знаешь — садись. Поедем.
«А ведь он по-своему прав», — признала Алиса. До конца дня машина здесь стоять не будет. Сунув сутулому деньги, чтобы наверняка, девушка вошла в салон. Здесь уже сидело человек десять, из динамиков Татьяна Овсиенко пела старую как мир песню про шофера-дальнобойщика, при этом работал телевизор, закрепленный под потолком, — без звука шел какой-то глупый сериал о бизнес-леди и ее бедном, но честном и верном охраннике. Вначале дама возненавидит его за пьянство-хамство, потом захочет уволить, а в финале он спасет ее бизнес от имеющих политическую окраску рейдеров, и леди захочет выпить вместе с ним, стоя в лучах заката. Чего-чего, а такого добра Алиса насмотрелась, коротая зимние промежутки между своими сменами.
Поискав свободное место у окна с той стороны, где расположились сдвоенные сиденья, и не найдя его, она бросила рюкзак рядом с девочкой лет десяти. Та с не характерной для своего возраста активностью орудовала пальчиком по передней панели ноутбука, увлеченно просматривая в ускоренном режиме какие-то видеофайлы. Покосившись на рюкзак, девчонка с важным видом заметила:
— Занято тут. Мамка сидит.
— Я и не думала, что ты сама путешествуешь, — ответила Алиса. — Сзади тоже занято?
— Не знаю. Сама спроси.
— Где у нас мамка?
— Звонит. Тут шумно. Нас встречать должны, что-то не танцуется.
— Не вытанцовывается, наверное.
— Ага. А еще не стаканится.
Быстро утратив к Алисе интерес, девочка снова занялась своим просмотром. Забрав рюкзак, бросив его назад и не получив возражений, девушка спросила просто для поддержания разговора, как будто ее и впрямь это интересовало:
— Чего смотрим? Кино же тут крутят. Или игрушка?
— Я в игрушки не играюсь, — проговорила девочка. — Они тупят и глаза сажают.
— Зрение, — снова поправила Алиса.
— Зрение — это глаза.
— Верно, конечно, правильно. А сейчас ты зрение не портишь?
— Это наши номера. Я смотрю, где я опаздывала, — пояснила девочка.
— Куда опаздывала? — теперь Алиса совсем не понимала случайную знакомую.
— Ой, ну вот, гляди — вот же!
Девочка села боком, повернула ноутбук так, чтобы Алиса видела, быстро перемотала на несколько минут назад, привычным жестом запустила видео.
Чуть наклонившись и всмотревшись, Алиса увидела: в самом деле танцы, причем съемка не любительская, можно даже сказать, почти профессиональная. Уж в чем, в чем, а в таких вещах она разбираться научилась. Оператор с разных точек снимал танцевальный номер: четыре девочки, с виду — младшие школьницы, в коротких светлых юбочках, вызывающе открывавших белые трусики, проделывали странные, не совсем привычные для их возраста па на фоне шведских стенок. Помещение напоминало спортзал, а сам танец… Алиса даже зажмурилась, не веря своим глазам. Не может быть, это ведь…
— Вот я! — девочка ткнула пальцем в плазменный монитор, показывая себя, вторую справа, самую старательную из четверки. — Видишь, я попадаю! Мамке долбили — не попадаю, и хорошо, что она это видео заказала делать.
— Где это вы?
— Милицию поздравляем. Вот перед Новым годом, День милиции же был, — девочка говорила с ней так, словно взрослая — она, а маленькая и непонятливая — сама Алиса. — У нас при школе танцы, а милиция у нас эти… ну… шефы как бы. Я же попадаю! И мама докажет!
— Как… кому… зачем?..
Девушка пыталась в полной мере осознать и оценить происходившее с ней с самого утра, ведь случайно увиденная запись детского танца оказалась невольным и неожиданным продолжением ссоры с матерью.
— Меня с танцев хотят прогнать, — терпеливо объяснила попутчица. — Мама везет меня в Киев. Это по кажем, там с кем-то договорились. Мы им докажем!
— Ты хочешь вернуться на танцы?
— Хочу. Мне нравятся танцы.
— И ты хочешь это танцевать? — Алиса показала пальцем на монитор.
— Стрип-пластика! Классно, правда? Нам так хлопали! Вот смотри, это уже дальше, в милиции, перед Новым годом. Всех специально пригласили! А меня не взяли! — голос девочки дрогнул, видимо, обида была еще свежей.
Пальчик бойко закрыл этот файл. Ведомый им курсор отыскал и запустил другой. На этот раз здесь была сцена, камера прыгала, съемка оказалась кричаще любительской. Но Алиса все увидела и все поняла.
— Коровы, правда? — спросила девочка. — Мама в Интернет выложила, пускай все с них прикалываются!
Скажи, коровы?
Алиса не находила слов. Любительская камера бесстрастно фиксировала, как три девочки младшего школьного возраста, все в тех же юбочках и ослепительно-белых трусиках, старательно, хотя и довольно-таки неуклюже исполняют под звуки кавер-версии старой песни «Чему учат в школе» те же танцы. Только уже на специально установленном шесте. Или же он прямо из стрип-клуба, или точная его копия.