Утром, дав Ники на всякий случай четверть таблетки вместо предписанной целой, я пошла на экзамен. Через час в аудиторию вбежала лаборантка.
– Извините, профессор, вас к телефону. Срочно. Из дома.
– Приезжай немедленно, – это был голос Алексея. Он только что вернулся из поездки. – Бросай там все и приезжай. Что у тебя с ребенком? Его трясет, он смеется… Я боюсь. Что ты с ним вчера сделала? Что ты ему давала?
Когда я вошла, Ники сидел на кухне, у стола, на своем месте. Сидел нога на ногу. Смотрел он в стену, одна нога непрерывно дергалась, взлетая чуть не выше стола.
– Что с тобой, милый? – тихо спросила я.
– Мамочка, что они со мной сделают? – И он заплакал. И сразу же засмеялся. Стал бормотать какую-то чушь, из которой мне стало ясно одно: он волнуется из-за какого-то пособия для экзамена по математике.
Под руку я вывела сына на улицу, и мы пошли по Садовой в книжный у метро «Парк культуры». Купили учебник. Вернулись домой. Ники вел себя как пьяный. Жаловался, что нестерпимо болит голова. Понемногу дрожь утихла. Я напоила его бульоном – есть он не мог – и уложила в кровать.
Проснулся он к вечеру следующего дня – нормальный.
Всю ночь мы, пара несчастных родителей сумасшедшего сына, просидели у его постели. Мы поверили врачу. Но лекарство почему-то давать больше не стали.
– Шизофрения? – гадал Алексей. – Маниакально-депрессивный? Будем надеяться, что психопатия. Это полегче и, кажется, как-то лечится. Только бы психопатия…
Утром, пока Ники спал, мы обзвонили всю Москву. И нашли наконец. Нас предупредили, что врач в преклонном возрасте, но это не должно нас смущать: лучшего специалиста в городе нет.
На следующий день я еле уговорила сына сесть в такси и ехать на прием. Он был испуган – смертельно.
– Мамочка, не надо, только не надо. Оставьте меня. Все хорошо, только не трогайте меня. Я не могу разговаривать. Я не смогу отвечать на эти вопросы. Я просто больше НЕ МО-ГУ!
Но мы поехали. «Шизофрения? Маниакально-депрессивный? Только бы психопатия, – все вертелись каруселью в моей бедной голове эти три болезни. – Только бы психопатия…»
Открылась белая дверь с золотой табличкой, на которой промелькнуло слово «профессор», и навстречу нам вышла маленькая сухая женщина. Ее темное плоское лицо, покрытое мелкими тонкими морщинками, светилось изнутри. Узкие черные глаза искрились, губы, почти съеденные возрастом, невозмутимо и приветливо улыбались.
Мы провели с нею два с половиной часа. И не заметили этого.
– Что ж, молодой человек. Я как специалист обещаю вам большое будущее в науке. Может быть, очень большое. Жаль, что вы не пойдете к нам, в медицину. Без вас она много потеряет. Ну, тритоны так тритоны – воля ваша. Но для высоких достижений, к которым вы, безусловно, способны, нужно нечто весьма простое, но неукоснительно выполняемое. Режим сна, отдыха и работы – это для вас главное. Перед сном, по крайней мере, час не заниматься. Гулять. Чтоб легче было заснуть – на время экзаменов – вот вам. – Она открыла ящик стола и протянула Ники коробочку тазепама. – Полтаблетки за двадцать минут до сна. Теплое молоко. Вот и все. Успехов вам, юноша.
Денег она не взяла. Мы вышли на улицу просветленно-спокойные. «Господи, – повторяла я, – спасибо Тебе, что есть такие люди. Спокойные, мудрые, знающие. Сильные непобедимой силой добра и правды. Как давно не видела я таких людей. С тех пор как ушел из моей жизни, а потом и из мира арбатский Профессор. С тех пор как, прижав руку к красному камню у горла – оперированного, все еще саднящего горла – благодарила старого Профессора-хирурга».
Непостижимым образом районный психиатр не проявил более никакого интереса к тяжело больному юноше, который нуждался в срочном лечении. Так нуждался, что промедление было смерти подобно и грозило нам, родителям, потерей сына.
Заключение, по просьбе Алексея, еще раз посетившего диспансер уже без Ники, было написано, направлено в военкомат и не содержало никакого психиатрического диагноза. По линии неврологии найдено было некоторое нарушение мозгового кровообращения, и комиссия постановила: годен к нестроевой.
Документ Word 7
Если бы время не кружило свое колесо еще быстрее, чем белка в клетке: бешеный бег, спиц не видно, и скрипит, визжит разогнанный обруч! Наш паровоз вперед летит – а все на одном месте! А казалось, и остановки не будет, разве только в коммуне. Да вот и она. Опять она – коммуна.
Если бы только собрание преподавателей и сотрудников коммерческого университета не готовилось с такой поспешной значительностью! Если бы не вызывал к себе руководителей подразделений и кафедр возбужденный Мефистофель и не наставлял бы их таким тихим бархатно-стальным голосом: присутствовать обязаны все сотрудники – явку обеспечить стопроцентную!
Если бы ректор Мефисто не был так необычайно взволнован, то не забыл бы, конечно, вовремя предложить виски первому проректору и своему возможному преемнику – огромному и розовому, как кряжистая сосна над балтийскими дюнами, Альгису Смильчайтису, сыну бывшего партийного босса всей Литвы и Жмуди. И выпили бы они перед собранием вдвоем: вовремя и в должном количестве.
И Альгис в своем лучшем костюме, сером, как море его родины, и при галстуке, голубом, в цвет собственных глаз, вошел бы вместе с ректором, как полагается – заранее, и занял бы свое законное место одесную Мефистофеля, который сам сидел одесную высокого Гостя. И не ввалился бы тогда сын прибрежных дюн в зал уже после речи Гостя, когда тот отвечал на робкие вопросы коллектива. Ответы на домашние заготовки ректора и остальных проректоров были даны Гостем в первую очередь – снисходительно, с подобающей назидательной небрежностью.
Я села как могла дальше. Коллектив моего факультета журналистики призван был сыграть особую роль. Продемонстрировать, что влиятельные московские и даже российские СМИ не просто представлены в зале лучшими силами, но все эти лучшие – свои. Наши. Что они – друзья, преподаватели или выкормыши коммерческого университета. Как и Гость. Выпускник. А теперь и Друг. Еще бы ему не быть другом: ведь только этот университет он и смог закончить. Два или три предыдущих – нет. Не смог.
Но я села подальше. Я тут была вообще ни при чем. Как всегда. Профессора в такой игре не пляшут. Они здесь просто не в кассу. Профессора – несколько штук – нужны для штата, чтоб обеспечить министерству минимальную возможность дать университету лицензию. Это я успела узнать, как и то, что декан декану рознь. Я – декан-девочка, на весь университет одна такая. Другие деканы – большие, взрослые. Их показывают по телевизору, они наследуют власть по семейной линии. Они, кстати, тоже профессора. Но какие-то другие. Им и сидеть впереди, так, чтобы взгляд Гостя, упав на знакомые лица, остановился. А Гость – удовлетворился.
– Потребности всего населения этой страны мы обеспечить не сможем, – завершал Гость свою мысль, ответствуя самому лучшему студенту, будущему юристу Амиру Бабиеву. – Это страна бедная. Бедная страна. Поймите вы это, наконец. Ни бесплатного образования для всех желающих, ни бесплатной медицины, ни всякой там помощи – пусть и не рассчитывают. В бедной стране живем. В бед-ной. А бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Правильно?
Аудитория одобрительно зашумела – очень сдержанно, с облегчением. Напряженная процедура клонилась к концу.
В этот момент и ввалился Альгис. Последние слова Гостя донеслись до его слуха, когда он приближался к открытой двери зала. Лицо сына жмудских болот, и без того красное, стало малиновым, как солнце, опускающееся в воды Балтики. Такой закат предвещает ветер. Случился шторм.
– А остальным, кто платить не может, им-то что делать? – неожиданно загремел бас Альгиса, давно и привычно ощущавшего себя будущим ректором. Почему вдруг взыграла в его могучем теле народная правда, малой толики которой никогда я в Альгисе не замечала? Виски, все он. Или оно. А может, коньяк. Одно из двух. Правда, и водке здоровяк был не чужд. Так что возможно и третье. Но на самом деле, скорее, четвертое. Всетаки Альгис был сыном не только дюн и болот, но и литовского коммуниста.