— Еще из-за квартиры торговаться! — в тон ему ответил я.
В этот день мы пораньше оставили работу и отправились смотреть квартиру.
Мне дом сразу понравился. Это был невеликий четырехстенник с высоким подызбьем, глядящим на широкий двор двумя оконцами (сперва я подумал, что нам предложат этот полуподвал). Но сени были так просторны, что с боковой стороны дома были устроены, две комнатки, а с задней — просторный, видать, чулан. Пока мы говорили о том, о сем с женой Алчина, сам хозяин внес со двора железную печурку и поставил ее в одной из комнат, — значит, нам не придется мерзнуть.
Мы осмотрели комнатки, даже заглянули в чулан, а потом нас пригласили в дом, этакий теремок, разделенный на две половины. В меньшей, в простенке между окнами, стоял стол, на который был водружен самовар, да еще чайная посуда, покрытая расшитой холщовой салфеткой. В большей комнатке стены были украшены развернутыми полотенцами с ткаными узорами на концах. На окнах — белые занавески, сдвинутые в сторону. Двуспальная кровать с горкой подушек была закрыта занавесью с бахромой внизу.
Вскоре вскипел самовар, поменьше, чем тот, красующийся на столе, запахло лепешками. Алчин выставил даже бутылку водки, и мы выпили с ним по стаканчику. Хозяин молчал, и мне стало казаться, что он недоволен гостями и, может быть, сожалеет, что согласился пустить нас на постой. Но я вспомнил, как живо прибежал он с печкой, нет, видать, он совсем не плохой парень. А что молчаливый, так ведь не каждому быть таким речистым, как Купец Сабур. Да и слушал он отца с таким вниманием, что даже краснел от натуги. Я как-то мельком подумал, что у такого буки красивая жена. А впрочем, он, может быть, замечательный семьянин.
А Зейда и вправду была красивая, только вот слишком, по-моему, румяная. Это, конечно, от ежедневного пребывания в поле. И руки у нее слишком крупные. А так она очень красивая: большие удлиненные глаза, длинные ресницы, она низко опускает их, протягивая нам чай в расписных чашках…
Алчин все молчит и молчит. Это даже неприятно, когда человек так молчит, хотя весь покраснел от натуги, слушая речи отца. Тут я подумал: «Может, его беспокоит, сколько мы ему будем платить?» И я сказал:
— Не мешало бы договориться насчет платы.
Он только сказал: «А-а!» — и ни слова больше, и так пренебрежительно махнул рукой, что сомнений быть не могло: ни о чем таком он и думать не думал.
Мы в тот же день перебрались в новую квартиру, протопили ее на ночь и спали до утра как убитые.
Наутро я проснулся свежим и бодрым, и матовый, с голубизной свет в оконце как-то странно соединился во мне с чьим-то голосом.
Но было тихо. И я понял, почему так тихо: наш домик и домики вокруг пережили кутерьму раннего подъема, уже выгнан скот на пастбище, хозяюшки проделали все, что им полагается, и теперь равномерное течение дневных забот обходило нас стороной.
Я поднялся, натянул брюки и чувяки и открыл дверцу в сени. Пол в сенях был влажен от росы, на рукомойнике блестели крупные капли, и даже на чистом, с узорами, полотенце, мне показалось, есть росяной налет. Проходя мимо, я коснулся полотенца — оно было прохладным. Я рассмеялся и в два прыжка слетел с крыльца во двор. Тело мое требовало движений, крика мне хотелось и смеха.
Я увидел, что из сарайчика вышла Зейда. Лицо ее было озабоченным, но это я заметил минуту спустя.
— Доброе утро, хозяюшка! Почему вы не на работе?
Голос мой был слишком оживленным, слишком громким, но он не был игривым. И вот тут я и заметил, что она озабочена чем-то.
— Не могу найти свою лопату, — сказала она, как будто винясь передо мной.
— Я поищу, — живо отозвался я, — вот только умоюсь… — Я взбежал на крыльцо, в сени, быстро ополоснул лицо, затем спустился во двор.
Зейда как будто чувствовала себя виноватой, смущенно смеялась и говорила: не стоит, мол, искать и терять время зря. Но я рылся в сарайчике, в клети, под навесом, разворошил дрова и разную рухлядь. Я вытащил из этой рухляди по крайней мере три или четыре лопаты, но Зейда качала головой: нет, не та. Наконец она ушла. Я решил еще раз раскидать под навесом все эти примусы, керосиновые лампы, ведра, обломки стульев и старого дивана, а как только лопата найдется, так сразу же побежать за Зейдой.
Тут калитка открылась, и вошел отец, держа в обеих руках что-то, завернутое в фартук. И меня как осенило.
— Слушай, — сказал я, — Зейда все утро искала лопатку! Мы с тобой еще добудем себе какую хочешь лопатку, а ту, что дал тебе Алчин… А что это у тебя под фартуком? — вдруг спросил я.
— Пиявки, — ответил отец. — Тощие, как угри. Десять пиявок!..
— И это значит, лопатку нам не найти, — обреченно сказал я.
Отец молча пошел к крыльцу, прижимая к животу банку с пиявками. На крыльце он обернулся.
— Хорошо ли ты смотрел? — крикнул он.
Я только рукой махнул. Он рассмеялся.
«Старый плут, — думал я, поднимаясь за ним следом, — старый бездельник и плут! Уж лучше бы я один работал, чем с таким помощником!..»
Я резко выдернул из-под кровати свой баул и взмахнул им так сильно, что задел легонькую тумбочку и опрокинул ее.
— Вай! — сказал отец. — Ты куда с баулом? Без четверти девять, добрые люди уже давно работают.
— У нас ни крошки еды, — сказал я. — Может, ты у нас заботишься о продуктах?
Я отправился на склад. Ладно, сегодня мы устроим себе выходной, а уж завтра поднимемся рано и поработаем дотемна. Я набрал продуктов и вернулся на квартиру.
Отец лежал на кровати, рядом на табуретке стояли две банки, в одной плавали тощие пиявки. Те, что прилепились к шее отца, уже набухали кровью.
— Конечно, — сказал я, — если уж пиявки приобретены, то почему бы ими не терзать себя.
— Зря ты так говоришь, — сказал отец, пропуская сквозь зубы кряхтение-стон, — зря так говоришь. С утра голову ломило, а теперь полегчало.
Я отнес продукты в погреб и отправился со двора.
Вокруг было ясно, свежо, травка у заборов, деревца в палисадниках сверкали последней зеленью. С полей слышался стук тракторов; груженные саженцами машины, покачиваясь в уличках, выезжали из села. Я вышел за околицу и зашагал на поля. Там и сям мелькали фигуры работниц, грядокопатели и бороны медленно продвигались вдоль участков. Парни сгребают в кучу отмершие ветки и побеги и поджигают — белый дым стелется широко, отлетает клочьями в небо. А другие плугом копают ловчие ямы и канавки, набивают их горячим навозом, а уж туда забираются медведки на зимовку. Когда ударят морозы, навоз разбросают, и жучки протянут ножки.
Когда я проходил возле хранилища, меня окликнули, и я увидел Алчина. Он сидел на подножке грузовика и курил.
— Присаживайся, — сказал он. — Что, отдыхаешь?
— Отдыхаю, — сказал я. — А ты в дорогу собрался?
Он только поморщился и махнул рукой.
Покурив, он поднялся. Из хранилища вышли рабочие и стали грузить саженцы. Сперва мне показалось забавным, а потом трогательным, как здоровенные ребята осторожно помещают в кузов саженец к саженцу, тщательно перекладывают корни влажным мхом, затем бережно покрывают кузов обширным брезентом. Алчин опять сел покурить.
— Куда повезешь, — спросил я, — в город?
— Это еще ничего, — сказал он. — К вечеру я вернусь. А иногда и два рейса удается сделать. А вот пошлют в Свердловск — так на два или три дня.
— А что же плохого, — сказал я, — едешь себе и едешь. Остановился где-нибудь в чистом поле, разжег костер…
— Зачем это? — спросил он и подозрительно поглядел на меня.
— Да просто так. Искры сыплются, пламя как бешеное. Весело.
— Ты шутишь или как?.. — Он что-то старался уловить в том, что я ему сказал. — Я не разжигал костров. Что ж, может, и попробую, — он глупо ухмыльнулся.
— А в дороге можно и продать кое-что, — сказал я, кивая на кузов с саженцами. Мне хотелось подтвердить свою догадку, что он занимается кой-какими делишками, раз даже лопатку Зейды сбыл Купцу Сабуру.