– Настоящие петербурженки слякоть на полу не разводят и двери за собой закрывают! – недовольно пробурчал Толька, заходя на кухню. – Я вон впотьмах в коридоре сейчас так чуть не нае… – Анатолий внезапно замолчал, заметив присутствие Изольды Германовны на кухне и, покряхтев с минуту, продолжил: – Чуть об распахнутую дверь я башкой не треснулся. И почему у тебя, баба Аля, тазы какие-то кругом стоят? И в комнате, и в коридоре.
– А потому что я себе шампунь купила. Импортный. Дорогушшый. Пахне-е-ет! – Алевтина мечтательно закатила глаза. – Моя бы воля, я б в него прям легла бы, и не вылезала бы. Но дорогой, зараза, говорю же. И потому я расходую его экономно. Сначала волосы мою, а воду мыльную не выливаю. Потом разогреваю и белье замачиваю. Потом жопу мою. Ну и, напоследок, опять разогреваю и чулки стираю.
– И какие же этапы вашего замысла вы уже успели осуществить? – пренебрежительно смотря на мутную лужу, поинтересовалась Изольда Германовна.
– Практически все. Чулки остались только.
– Это просто омерзительно! – вздрогнув, произнесла Изольда, поспешно покидая кухню.
– Ой-ой-ой! Подумаешь – цаца какая! – передразнивая походку соседки, воскликнула Алевтина.
– Эй, баб Аля… Полегче, полегче, – сказал Григорий.
– А зачем полегче-то? На кой она тебе теперь сдалась, шушара эта? Талоны-то отменили уже…
– Да? А тебе от этого что – жить легче стало? – возмущенно возразил Гришка. – Талоны у ней отменили. А цены? Да раньше у спекулянтов всегда можно было спокойно «пузырь» купить. А теперь посмотри, что творится! И название придумали подходящее – «отпустили цены». Лучше б сказали «спустили». Как собак борзых, с цепи, мать твою… Вот они и кусаются, цены эти. А Изольда всегда в долг даст. Так что, Алевтина, будь добра, ищи консенсус.
– Ты, баб Аля, воду-то прибери, а то я еще раз мордой куда навернусь, – включился в разговор Толька.
– Сейчас, погоди, за тряпкой схожу, – недовольно сказала Алевтина.
– И в коридоре тож вытереть надо. Там темень, поскользнуться можно. Почему света-то у нас нет? Где лампочка-то?
– Я лампочку эту на лестницу определила – там еще темнее, чем в коридоре.
– Зачем? Их же все равно выворачивают все время ханурики какие-то. И эту сопрут!
– Теперь не сопрут! – уверенно провозгласила Алевтина.
– Это почему это?
– А потому что я слово на ней краской написала. Волшебное.
– Чего? Какое же это слово такое?
– Правильное слово. Из трех букв. На такую лампочку уже никто не позарится. А очередь лампочки покупать сейчас, между прочим, твоя, дорогой ты мой Анатолий. Вот давай, иди в «Хозтовары», и будет у нас светло.
– А, кстати, про очереди. Ты, баб Аля, не спеши полы-то мыть. – Григорий внимательно посмотрел на входную дверь, которую распахнула Валечка, стряхивавшая снег с пальто.
– Здорово, Валентина! – крикнул Толька.
– Здравствуйте, – вежливо ответила Валя.
– Вальк, поди-ка сюда, – по-хозяйски позвал ее Гришка.
– Что у тебя, Григорий?
– Ты, Валка, почему полы не моешь, а?
– Так сегодня же не моя очередь.
– Да? А ты на календарь-то посмотрела бы. Вот черным по белому – двадцатое января 1993 года. – Гришка ткнул пальцем в настенный календарь. – Два года тут живешь, и никак не запомнишь, по каким дням у тебя уборка!
– Сейчас вымою, дайте хоть разуться, – вздохнула Валентина, поставив на тумбочку прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежала пачка макарон и бутылка кетчупа.
Швабра, обмотанная старым махровым полотенцем, оставляла на полу мокрые следы. Делая уборку в коридоре и на кухне, Валечка погрузилась в мысли: «Кирилл бы тоже мог бы хоть раз шваброй помахать, а то сидит и дуется на весь свет. Да ладно. Просить – себе же дороже. Ломаться будет, философствовать. А я убираю качественно – ни одной соринки не пропущу. А Кирилл один раз в прошлом году вымыл пол, когда я болела – только грязь развез. Алевтина потом ругалась. Но зато Кирилл – умничка у меня. На последнем курсе учится. Работу ищет. И красивый он такой. А с уборкой я сейчас быстро справлюсь. И вообще, это, по-моему, самая мелкая проблема на сегодняшний день. Вот что с деньгами делать – ума не приложу. Староста, бестолочь, забыла получить стипендию, и ее на депонент отложили. Последние копейки остались. Хватило только на макароны и кетчуп. Что я скажу Кириллу?»
Кирилл сидел в комнате и нервно стучал пальцами по журнальному столику. Мрачно все. И нелепо. Действительно, невероятно нелепо все вышло. Как бы он хотел вернуться домой. Но он ни за что не сделает этого. Из гордости. Он во что бы то ни стало хотел доказать отцу, что может встать на ноги без родительской помощи. Да и вряд ли он мог бы рассчитывать на эту помощь. Виктор Евгеньевич и слышать ничего не хотел о совместном проживании с Валентиной. Связь с домом Кирилл держал через мать – они регулярно перезванивались. С отцом он почти не разговаривал – принципиально не хотел позволять указывать себе, как ему жить и с кем. Хотя своей нынешней ситуацией он был недоволен. Новости из дома, однако, тоже не обнадеживали. Когда родители были в отъезде, кто-то взломал дверь в квартире и вынес множество ценных вещей. Сбережения, лежащие на книжке, после денежных реформ фактически потеряли всяческую ценность. Родители впервые стали задумываться о финансовых вопросах. Елена Альбертовна начала давать частные уроки и возобновила преподавательскую деятельность в институте. Отец занялся продажей книг из библиотеки. Мать рассказывала о том, что с тех пор, как из дома ушел Кирилл, состояние отца стало особо подавленным. Очень часто он говорил о Вале. Передразнивал ее походку, жесты и голос, называл ее «провинциальной пронырой». Из-за нее они не видят теперь сына. Как он хочет увидеть его! Но только без «этой»… Даже Елене Альбертовне эти обвинения начинали казаться необъективными. Нередко она корила мужа за нетерпимость и просила проявить хоть долю лояльности к выбору Кирилла. Часто она просила его подумать о собственном здоровье и не «накручивать» себя с самого утра. Но ее супруг был неумолим. Целый день Виктор Евгеньевич посвящал разговорам о недостойной избраннице его отпрыска и перечислению ее недостатков – внешних и внутренних. Если учесть, что он видел Валентину всего чуть меньше часа, можно было удивиться такому огромному перечню изъянов и дурных черт характера. Часто он рассказывал о замечательных невестках своих друзей или бывших коллег. Нередко рассказы эти заканчивались фразой: «Мечта, а не девушка! Такую я бы сразу заключил в свое сердце! Как родную дочь…». После таких разговоров у Виктора Евгеньевича, как правило, поднималось давление, и он принимал лекарства. Рассказы об этом повергали Кирилла в особенно подавленное состояние. Он становился угрюмым и легко раздражался.
Валентина то и дело пыталась взбодрить Кирилла, но ее оптимизм не помогал ему, а, скорее, действовал на нервы. В сущности, она и сама прекрасно осознавала, что эта жилищная ситуация – самая сложная в ее жизни. Квартира в Медвежьегорске была бедной, но не такой убогой, как эта коммуналка. Валентина и представить себе не могла, что будет когда-либо жить в таких условиях. Она часто вспоминала обо всех своих «пристанищах» последних лет – уютной чистенькой комнатке на Майорова, которую организовал ей когда-то Яшка, о ее жилище, которое она делила с Галькой. Как она попала в эту ситуацию? Как можно выйти из нее? Валечке не хотелось показывать своего отчаяния любимому человеку, но отчаяние это присутствовало в ее душе постоянно. «Бедность – не порок», – гласит народная мудрость. Этого, пожалуй, нельзя сказать о нищете. Нищету, возможно, стоит назвать пороком. Настоящим грехом. Нищета – доказательство полной неспособности организовать собственную жизнь. Как давят и угнетают эти сырые стены, обрамленные ржавыми трубами! Этот темный коридор. Этот затхлый запах. Как хочется вымыться в чистой ванной! Как хочется забыть, как выглядят тараканы! Способна ли она еще терпеть все это? Да! Ради Кирилла и с Кириллом она может перетерпеть и это. Жаль только, что Кирилла рядом с ней вроде бы как и нет. Физически он был рядом, но одновременно как бы отсутствовал. Он почти не разговаривал с Валечкой, а если и открывал рот, то только для того, чтобы выразить свое недовольство чем-либо. «Интересно, что он скажет, узнав, что у нас сегодня на обед», – думала Валечка, раскладывая по тарелкам отваренные макароны. Она вошла в комнату и поставила тарелки на журнальный столик.