Гнусному режиму Рейха осталось недолго. Уже скоро Красная Армия победоносным маршем пройдет по улицам Берлина. Уже скоро советский народ будет праздновать Победу над самым страшным врагом в истории человечества! Ведомые волей товарища Сталина и учением великого Ленина, мы справимся с величайшей задачей построения коммунизма! И, как доказывает падение Кенигсберга, перед нами нет непреодолимых препятствий и „неприступных твердынь“! Никто и ничто не сможет остановить единый Советский народ!
Кенигсберг пал. На очереди Берлин!»
17 мая 1942 года. Город Мишкольц, Венгрия.
– Эй, Лень! Леонид! Майор Васильев, мать вашу! – Наконец услышавший сквозь рокот танковых моторов крики майора Шимазина, Леонид обернулся:
– Товарищ майор?
– Ты чего, оглох, что ли? Чуть горло не сорвал, пока докричался.
– Надо было подойти и спокойно сказать, а не вопить с другого конца города, – недовольно буркнул уставший Васильев.
– Да ладно, я ж так, показать тебе чего хотел. Топай давай за мной. – И, приглашающе махнув рукой, Шимазин зашагал туда, откуда появился.
– Эй, Терентий, а чего там такого? Важное что или как? Мне еще с танкерами договариваться насчет совместных действий.
– Забей на танкеров. Нашему полку две роты «суворочек» выделили.
– Скорее уж «сучек», note 4– бросил один из танкистов, прислушивавшихся к разговору.
– Ну, это кому как, – мягко заметил Васильев, наспорившийся с танкистами насчет методов взаимодействия и не желавший спорить теперь еще и на эту тему.
– И чего они нам их выделили? – поинтересовался Леонид, идя вслед за Шимазиным. – Я в том смысле, что нам‑то чего напрягаться? Сегодня выделили, завтра заберут…
– А ты не слышал, что ли? Нашу дивизию скоро в тыл отправят. Последняя операция – и назад. Пополнение получать и технику. Нас «мотострелками» делать будут.
– Ты‑то откуда знаешь? – укорил комбата Васильев.
– Да мой шурин сейчас в такой дивизии воюет под Кенигсбергом. А начинал также в обычной стрелковой.
– И ты решил, что нас будут переформировывать? С чего?
– А зачем еще нам «сушки» прикреплять? И говорить при этом что‑то типа: «Привыкайте. Будете теперь богато воевать»? Я это сам от комдива слышал.
– Да, мож, шутковал генерал?
– Родимцев в таких вещах не шуткует. Да еще и при Малиновском.
– Где самоходки‑то? Ты ж говорил, они в пяти минутах? А мы уже точно больше десятка топаем!
– Да пришли уже. Вечно ты, Васильев, всем недовольный.
– Не недовольный, а неудовлетворенный! – Леонид улыбнулся.
Шимазин, покосившись на выражение лица Васильева, задумчиво добавил:
– Ага. Точно. Бабу тебе нужно. Но тебе ж у нас абы кто не нужен, так ведь? Тебе звезду Голливуда подавай. – И, едва сдерживая рвущийся наружу смех, Терентий с самым серьезным видом погрозил майору пальцем.
– Я вам, товарищ майор, когда‑нибудь голову оторву, вот честное слово.
– Ну, бравого майора Шимазина для подобной экзекуции еще догнать надо, а он завсегда быстрее некоего Васильева бегал. – И оба рассмеялись.
Капитан, командовавший одной из рот самоходок, долго не мог понять, над чем хохочут эти два усталых человека.
Простая реакция на грязь и кровь войны.
18 мая 1942 года. Город Мишкольц, Венгрия.
– В целом задачи и цели понятны? – Полковник Гнатюк, с неизменной кружкой в руке, внимательно смотрел на командиров батальонов.
– Да чего тут понимать? Топаем во втором эшелоне после танкистов. Занимаем позиции и ждем немчуру. Как какие серьезные проблемы – зовем «сухарей». – Майор Ляпичкин пожал плечами.
– Вы, товарищи командиры, все же не забывайте – командарм Малиновский лично со мной говорил. Просил удержать контрудар. Мы – лучший полк в дивизии генерала Родимцева. И должны это доказать! – Гнатюк одним глотком допил чай и с силой стукнул кружкой по облезлому столу. – Вы уже знаете, что это – наша последняя операция как стрелковой дивизии. После нее – в тыл. Отдохнем, получим пополнение и технику. Так что лучше бы нам не опростоволоситься.
– Товарищ полковник, справимся мы, я уверен. Не подведем! – Шимазин оптимистично улыбнулся.
– Надеюсь, товарищи, надеюсь, – полковник вздохнул. – Ладно, все свободны. Идите, ставьте задачи ротным. Выходим через три часа.
19 мая 1942 года.
Васильев устало опустился на землю. Сил у него больше не оставалось. Шимазин сидел так уже несколько минут, в перерывах между затяжками продолжавший выговариваться старому другу:
– Не, ну ты представляешь, Лень, эта сука про Женевскую конвенцию кричала? Эсэсовский урод. Когда они наши деревни в Белоруссии и на Украине сжигали целиком, вместе со всеми жителями, они про конвенции не вспоминали. Или когда расстреливали наших политработников. Как там? «Евреи и комиссары – два шага из строя». Твари.
– Эсэсман – он и есть эсэсман. Чего с него возьмешь? Зато танкист нормальным оказался. Честный солдат.
– Это который «сухарей» ненавидит?
– Ага. Только ненавидел. Его при третьей контратаке кончило. Он, кстати, «сухарь» «ратш‑бумом» называл.
– Чего? – переспросил Васильева Шимазин.
– «Ратш‑бумом», – повторил майор, небрежно ткнув рукой в темноту, изредка разрываемую далекими вспышками.
– Пускай привыкают, – Терентий передернул плечами, – у нас их все больше и больше с каждым днем. – И он коротко и нервно хохотнул.
Где‑то вдалеке прогремела серия взрывов.
– Немецкие легкие самоходки. – Шимазин выбросил сигарету и, встав, начал разминать шею. – Недалеко. Так что скоро опять наша очередь лезть в бой.
– Когда Малиновский ударит уже?
– Ночью мы должны нащупать слабые точки, а Малиновский контратаковать будет утром.
Немного помолчав, майор добавил:
– И хотя это логично, мне как‑то надоедает быть постоянной морковкой перед немцами. А то кто знает, что они придумают в следующую секунду.
– Хуже, чем в Варшаве, скорее всего, не будет. Это уж наверняка. – Поднявшийся на ноги Васильев похлопал друга по плечу. – Ты‑то чего здесь остался? Тебя ж зацепило, Терентий? Сидел бы уже в госпитале при штабе.
– Обижаешь, Лень. Здесь, конечно, не гостиница, а грязный окоп в мокром лесу. Но я сам должен командовать своими парнями. Не первый раз, в конце концов. В финскую бывало и не такое. Я обстрелянный солдат, товарищ майор, а не какой‑нибудь мальчишка. Обидно только, что командарм, наверное, где‑нибудь в другом месте по немчуре врежет, а мы не увидим и не услышим.
– Да ладно, не парься, – Васильев хмыкнул. – Если Малиновский устроит наконец свой любимый «Большой Бум», то все прекрасно слышно будет.
– Слушай! Вот мы уже давно вместе служим. А ты вообще сколько в армии?
– С тридцать восьмого, – сказал Леонид после некоторого молчания. – Я даже на Халхин‑Голе повоевал. Но Испанию я не застал. Хотя хотелось тогда туда отправиться.
– А чего не поехал?
– Молодой был, в училище еще учился. Командир толковый был, услышал, как мы с друзьями это обсуждаем, по ушам надавал, типа «вам учиться и учиться еще, не фига всякой дурью маяться». Хороший был мужик.