Но в один «прекрасный» день моя латвийская перспектива накрылась «медным тазом». Завлаб доктор Индулен сообщила, что ставки в штатном расписании для меня на ближайший год не найдётся, несмотря на достигнутую договорённость с Куриненко: их собственная целевая аспирантка переводилась по семейным обстоятельствам из Москвы домой, в Ригу, на обещанное мне место. Тем более, со мной возникали определённые проблемы: я – не латыш, рижской прописки не имею, добавить к этому, что у института микробиологии не было собственного общежития, арендовались квадратные метры жилья у физиков, причём не в Риге, а в Саласпилсе. Известие стало для меня полной неожиданностью. И прозвучало оно буквально за неделю до государственного распределения, на котором я должен был присутствовать в университете лично.
И вот я снова в Казани. Большинство студентов в отличие от меня заблаговременно позаботились о своём будущем трудоустройстве, предоставив государственной комиссии по распределению так называемые «вызовы» на конкретные места. Так Андрюша Ширшов возвращался домой в родную Чувашию, в Новочебоксарск, на местный химпром, где работал его отец. Я же, лишившись рижского варианта, шёл по общему распределению. Предлагаемые места трудоустройства особой радости у меня не вызывали. Куриненко, извинившись за то, что «так вышло», посоветовал переждать годик где-нибудь поблизости для повторной попытки «захвата» Риги. Он предложил мне место старшего лаборанта в организации «КазНИИтехфотопроект», оговорившись при этом, что ему даже совестно предлагать такой вариант. Тут я с ним охотно согласился.
Честно говоря, остаться в Казани труда бы не составило. Но мне хотелось самостоятельности. Думал, если что – вернуться домой всегда смогу. И вот буквально за день до судьбоносного выбора стало известно о вакантном месте в НИИ Молекулярной биологии НПО «Вектор», что под Новосибирском. Подумав вечерок, я дал «добро». Бог с ним, с Западом. Как там гласил рижский плакатик? «Наш девиз – высокое качество на каждом рабочем месте». Во-во, именно так, на каждом.
Что ж, двинем прямо в противоположном направлении – на восток. В Сибирь!
А пока предстояли завершение экспериментов в Риге, оформление рукописи дипломной работы, её рецензирование, защита и, наконец, получение вожделенного диплома. Последние две недели пребывания в Риге я прощался с городом, Латвией, институтом, лабораторией. До сих пор от воспоминаний о погожей балтийской весне 1984 года у меня теплеет в груди. А тогда, меряя шагами каменную мостовую враз зазеленевшей красавицы-Риги, я даже гладил рукой стены домов Старого города. А выйдя на набережную Даугавы, провожал взглядом ледоход, с удовольствием, с чувством прощания вдыхал лёгкую речную свежесть. Что ж, любой период жизни однажды подходит к своему завершению. Буду надеяться, что всё, что ни делается – к лучшему.
В день отъезда вся лаборатория дружно вышла меня провожать. Подарили сувенир, книгу об институте микробиологии со своими автографами. Даже доктор Дзегузе взгрустнула и, обняв, сказала по-латышски что-то ласковое – видимо, слова шли из глубины души.
Ну, «драугес» (друзья), за всё – «палдиес» (спасибо)! «Уз редзешанес» (до свидания)!
В апреле 1991 года, буквально за полгода до развала Советского Союза, я уже в ранге научного сотрудника вновь оказался в Риге, в командировке от «Вектора». В городе тогда было неспокойно: всего лишь месяц прошёл после мощных антиправительственных выступлений, закончившихся их разгонами. Были жертвы, но не такие, как незадолго до этого в Баку, Тбилиси и Вильнюсе. «Союз нерушимый республик свободных», к сожалению, как-то разом затрещал по швам. Некоторые улицы Старого города были перегорожены бетонными блоками, а стены домов исписаны лозунгами. Заметив, что в них повторяется слово «krevi» и, зная его значение – «русский», я попросил одну прохожую женщину перевести.
Она замялась:
– Я не могу, мне неудобно.
– Но всё-таки, пожалуйста.
Она перевела. Я поблагодарил. Что там было написано? Повторять не хочется, но, как говорится, «из песни слов не выкинешь». Самый обидный из этих лозунгов, написанный явно каким-то недоумком, гласил: «Хороший русский – мертвый русский!» Как говорится, без комментариев.
Заглянул я и в свою родную лабораторию ингибиторов вирусной активности – встретили меня там, по старой памяти, очень тепло. Однако несколько русских сотрудниц, включая «мою» Наталью, оставшись наедине со мной, поведали: «Отношение латышей к нам сильно ухудшились, даже в лаборатории, несмотря на многолетнее сотрудничество». А Вайра Калныня, когда-то хвалившая меня за правильное произношение латышского, вообще была «на баррикадах», удостоившись за это прозвища Гаврош.
Интересно, что в следующем, 1992 году, она заходила ко мне в гости, будучи в командировке в нашем институте. Мы душевно посидели, как полагается, винца немножко выпили, я познакомил её с супругой, детьми. Вспомнили лабораторию, я с улыбкой помянул её «гаврошество» – Вайра, замахав руками, засмеялась: «Ой, что ты, что ты, Петерис!» Вот только не поверил я этой искренности смеха. Ну, а чего, собственно, я хотел? Мы – это мы, а они – это они.
Вожделенная цивилизованность пришла на латвийскую землю в виде членства в «миролюбивом» блоке НАТО. А местная продвинутая «демократия», упразднив льготы ветеранам Отечественной войны, стала чествовать сборища и вакханалии фашистских недобитков, закрыла мемориал лагеря смерти в Саласпилсе, оскорбив память его жертв официальным переименованием в «исправительно-трудовой». Ввела жёсткие ограничения по русскому языку, массово закрывая русские школы, а во всех бедах минувших, настоящих и, авансом, будущих обвинила русских и Россию. Оказывается, настолько всё просто! Более того, новоявленный латвийский апартеид разделил жителей страны на «граждан» и «неграждан», сокращенно – «негров», да ещё и «оккупантов».
Кем бы я был в нынешней Латвии? Естественно, «негром». Почему? Потому что я – внук обоих павших на войне дедов (тут мне хочется встать), получивший в их честь своё имя (оба были Петрами), обязательно бы участвовал в обструкции шествий латышских фашистских ветеранов-недобитков и их молодых последователей, скандируя: «Гитлер капут!». Обязательно бы шумно праздновал девятого мая День Победы, стоял бы в пикетах, участвовал бы во всех протестных мероприятиях. Обязательно бы предпочёл российский паспорт латвийскому, «фиолету», как там говорят.
Отсутствие избирательного права? Да и чёрт с ним! Без этого можно прожить. Но ведь без местного гражданства ты не сможешь проживать, где захочешь, выезжать за границу (назад могут не пустить – вот и попробуй навестить родителей в Казани). Сложно с трудоустройством, а многие профессии, вообще, – «табу». И, что особенно актуально для меня - не имея гражданства, нельзя заняться предпринимательской деятельностью.
Довольна ли Латвия своим сегодняшним «белокожим» состоянием? Вопрос очень непростой, особенно сейчас. Нет, конечно, спорить не стану: аккуратность, опрятность, чистота – всё осталось при латышах. Эти качества вне времени и строя. А в остальном? Уж не знаю, как там сейчас ситуация с наукой вообще и микробиологией в частности, но некогда могучая латвийская промышленность почти умерла, а вполне развитое сельское хозяйство влачит жалкое существование, не выдерживая конкуренции с евросоюзовским и уже не имея возможности от него заслониться. Так, побираются дотациями Евросоюза, обильно поставляют туда гастарбайтеров, разглагольствуют о торжестве демократии в некогда «порабощённой и несчастной» Восточной Европе, лязгая зубами на Пыталовский район Псковской области и мечтая о высосанных из пальца компенсациях России «за оккупацию».
Не сомневаюсь, время всё поправит. И Ушаков – ныне первый русский мэр Риги, надеюсь, – предвестник этого. Ведь, по большому счёту, в чём отличие Латвии и Прибалтики советской от Латвии и Прибалтики «евросоюзовской», если отбросить в сторону сладкие слюни праздных рассуждений: есть демократия – нет демократии, есть «швобода» – нет её, родимой, и прочее. Принципиальное отличие, господа хорошие, только в одном: Советский Союз, как бы его сегодня не костерили, инвестировал, вкладывал огромные средства в Прибалтику, зачастую даже в ущерб соседним областям российского Нечерноземья. А Евросоюз – фигушки! И чем дальше – тем больше, ему бы некоторых членов старой Европы из финансового болота вытащить. Не до страждущих новобранцев. Наблюдается ошарашивающая закономерность: чем хуже сегодняшние дела, несмотря на солидный, двадцатилетний возраст постсоветской «самостийности», тем больше виноваты в этом почивший Советский Союз и его правопреемница Российская Федерация. «Терзают смутные подозрения», что в ближайшие времена наша «вина» перед многими постсоветскими странами, как ни странно, еще более усилится.