За четыре дня мы истоптали изучаемый сектор заповедника вдоль и поперёк, даже заглянули на соседний – вдруг кого-то из наших увидим. Или браконьеров. Но никого не встретили. А девочка наша старалась изо всех сил: в избушке всё, насколько это было возможно, блестело, к нашему приходу всегда был готов ужин, печка протоплена, дровишки аккуратно уложены. Ну, и ко мне она стала проявлять подчеркнутую учтивость и доброжелательность – учение пошло впрок.
За день до нашего возвращения в Галашки Саня устроил, как принято говорить у туристов, днёвку – что-то нужно было починить, посмотреть, да и просто отдохнуть перед обратным марш-броском. Ещё он внимательно наблюдал за Танькой, что было и заметно, и понятно.
И вот ранним утречком мы, позавтракав и поклонившись гостеприимной избушке, двинули назад. Бог послал погожий солнечный денёк, осадков за весь период нашего пребывания не было, рюкзаки заметно похудели, поэтому по своей же лыжне добрались до Галашек очень резво. Танька, слава Богу, не подкачала. И лишь когда мелькнули между ёлок впереди первые деревенские избушки, Герасимов шумно выдохнул: «Фу-у-у!» Затем, нагнувшись ко мне, тихо, но зловеще прохрипел: «Ох, и выдам я Ленке Рощиной: это она мне навязала Татьяну!..»
В Галашках, в одной из изб разместилась контора Сулемского лесничества, к которому относится Висимский заповедник. Здесь мы встретились с остальными СОПовцами. Ни у кого не случилось никаких происшествий, все были рады. На грузовиках добрались к вечеру до Висима. Ввалились к Ляйсан голодные, уставшие, но счастливые. Выяснения отношений Герасимова с Рощиной я не видел, но про себя отметил, что они принципиально стараются не замечать друг друга. Танька растерянно посматривала то на одного, то на другого. Ладно, думаю, история окончена – сами промеж себя разберутся. Только однажды, во время ужина у Ляйсан, Саня перед всеми громогласно, со смехом изрёк: «Ну, Таня, расскажи, как медведей за уши ловила!» Юная «медвежатница», надув губки, опустила глаза. «Штатная» журналистка дружины Кащеева что-то лихорадочно переписывала из блокнота в блокнот.
Накануне отъезда Герасимов и руководители групп сдали в контору все данные обследований территорий. Утром, получив расчёт в кассе, мы двинули в Нижний Тагил, а оттуда – в Свердловск. На следующий же день в УЛТИ начиналась Всесоюзная студенческая конференция дружин охраны природы. Мне любопытно было глянуть на студентов – энтузиастов своего дела. И я не обманулся в ожидании абсолютного позитива: сотни светлых, умных лиц с увлечёнными искрящимися глазами; делегаты (многие были знакомы друг с другом) радовались встрече. Честное слово, мне стало так хорошо, что захотелось их обнять – каждого поодиночке и всех вместе. Думалось, что защита природы в нашей стране в надежных руках.
Были и печальные минуты. Вспоминали тех, кого нет рядом. По традиции, конференция началась минутой молчания в память о студентах – защитниках природы, погибших от рук браконьеров при исполнении своей добровольной миссии…
Где сейчас Александр Герасимов, я не знаю. Последний раз я видел его в очень популярной некогда программе «Взгляд». Шёл рассказ об одном заповеднике, которым он руководил, и где навёл образцовый порядок.
А Таньку я вскоре после возвращения встретил в нашей общаге. Она буквально затащила меня в гости, представив соседкам по комнате, таким же зеленым первокурсницам, «большим другом». Ладно, думаю, на здоровье. За кружкой чая я подробно рассказал о большом вкладе Татьяны в дело защиты уральской природы, не скупясь на комплименты в её адрес. Она, сияя, глядела сверху вниз на раскрывших рот подружек. И только уходя, я вполголоса сказал ей: «Ну, а уж как ты «ловила медведей за уши», расскажешь им сама». Она, привычно опустив глазки, промолчала. На том и простились. Больше я с Танькой никогда не встречался. По отрывочным сведениям узнал, что на пятом курсе она вышла замуж за Лёху – я порадовался. Дай Бог, чтобы всё у них было хорошо. Чтобы добрым словом вспоминали «наше зимовье». Но удалось ли ей тогда попасть в Байкальский заповедник, я так и не узнал.
К науке нас начинали приучать с младших курсов. Помню, завкафедрой Наумова Римма Павловна ещё на первом курсе подошла к нам с Ширшовым: «Ребята, вы хотите заниматься наукой». Эта фраза, вроде, должна была прозвучать вопросом. Но она прозвучала, как утверждение, почти указание. Мы промямлили что-то невнятное, ибо, будучи первокурсниками, что-либо возразить боялись, в тайне сожалея, что вообще попались ей на глаза. «Вот и прекрасненько!» – заключила Римма Павловна, сразу же представив нас аспирантке Сание Зариповой, ныне доценту КХТИ, со временем ставшей для нас просто Соней.
Поначалу «наука» для нас с Андрюшей заключалась в мытье лабораторной посуды, в приготовлении каких-то растворов, в прочей низко квалифицированной работе. Делать что-то серьёзное мы, разумеется, ещё не умели: на младших курсах преподавали только общебиологические дисциплины. Тем не менее, в группе успели похвастаться: нас приобщают к науке! После чего, не скрою, сокрушенно вздохнули.
По мере нашего «поумнения», мы стали кое-что понимать в том, что нас просили делать. Но в паре с Ширшовым из-за буйного веселья мы были настолько непродуктивны, что Римма Павловна вынесла в конце третьего курса решение нас «развести».
Андрея оставили у Сони, а я оказался в «проблемке», возглавляемой Борисом Михайловичем Куриненко. И в начале четвёртого курса мне была сообщена будущая тема дипломной работы: «Получение и свойства рибонуклеазы Bacillus intermedius, модифицированной хлорангидридом адамантанкарбоновой кислоты». Попросту говоря, нужно было посмотреть, как изменятся свойства двух компонентов, имеющих самостоятельное противовирусное действие, если их «присобачить» друг к другу: фермента рибонуклеазы (РНКазы) одного из видов бацилл, и хлорангидрида – представителя гомологического ряда адамантанов, самым известным из которых является противовирусный препарат «Ремантадин». Вот такой, понимаете ли, «едрид и ангидрид», как пел Высоцкий.
Итак, для меня изучение этого дела должно было стать дипломной работой. Для моей непосредственной руководительницы Калачёвой Натальи Васильевны – разделом в кандидатской диссертации. Ну, а для Куриненко – абзацем, а то и парой строчек в докторской. Всё очень стройно и последовательно.
Связать эти два компонента и химически их охарактеризовать мне предстояло в проблемной лаборатории. А испытать противовирусное действие с помощью вируса гриппа – в Риге, в лаборатории ингибиторов вирусной активности Института микробиологии академии наук Латвийской ССР имени Августа Кирхенштейна. Что ж, надо – значит надо. С Натальей Васильевной у нас сразу установились добрые, конструктивные отношения. В «разводе» с родным Ширшовым работать действительно оказалось продуктивней.
Я очень старался, из чего Куриненко вполне закономерно заключил, что я «произвожу приятное впечатление». Мне же помимо всего прочего очень хотелось побывать почти за границей, в Латвии, в неведомой Риге.
Прибалтика в Советском Союзе пользовалась большим уважением – какой-никакой, а всё-таки Запад. Такой далёкий, неведомый и манящий… Человек, говоривший с прибалтийским акцентом, сразу вызывал к себе интерес, особенно у женщин. Скрывать не стану: прибалты – эстонцы, латыши и литовцы – смотрели на нас высокомерно. Мы подсознательно мирились с этим, был такой момент, и отрицать это бессмысленно. Но и основания у прибалтов, в то время, имелись. Годы большого террора коснулись их по минимуму, коллективизация была не такой свирепой, как у нас, да и с «величественной» сталинианой познакомились они лишь в её конце. Добавить к этому самый высокий уровень жизни в СССР, мощную промышленность и развитое сельское хозяйство, во многом сохранившее своё историческое хуторское начало, хоть и в колхозной интерпретации. Традиционный уклад жизни был во многом сохранён, плюс европейская архитектура, аккуратность, чистота, опрятность во всём. Да! И море! Хоть и холодное. Одно слово – Прибалтика.