Дальше, от Старого города я шёл под перезвон и стук трамваев по улице Кришьяниса Барона, на ней было много диковинных для меня шляпных салонов. Не мог я не заметить и то, что в Риге, как и во всей Прибалтике, был настоящий культ цветов – в букетах и букетиках, в горшках и горшочках, больших и маленьких, они радовали глаз буквально повсюду. Любопытно, что у латышей принято дарить цветы и мужчинам. Впервые в жизни мне вручили букетик жёлтых нарциссов на 23 февраля – я с некоторым недоумением и с удовольствием принял такой непривычный для себя подарок. Причём, все продаваемые на улицах цветы были не привозными, и торговали ими местные, а не кавказцы, что также было для меня внове. Зимой букеты и горшочки с цветами прятали в небольших закрытых этажерках из прозрачного оргстекла, в каждой ячейке с букетом горела маленькая свечечка. В тёмное время суток уличные цветочные ряды мерцали ровными рядами приветливых тёплых огоньков. Красота!
За Рижским драматическим театром, где блистала тогда знаменитая Вия Артмане, по улице Миера, за трамвайной линией я набрёл как-то на довольно большое заброшенное русско-немецкое кладбище. Оно просто заворожило меня обилием шикарных, но, к сожалению, заросших и сильно обветшавших могильных памятников с довоенными датами смерти. Под ними – могилы русских эмигрантов: офицеров русской армии, коллежских асессоров, титулярных советников и сословных купцов (это было высечено с трогательными «ятями», «и» с точкой и твёрдыми знаками).
Немецкие захоронения находились, как правило, в склепах, оказавшихся пустыми. Двери были распахнуты, и я, любитель приключений, не поленился спуститься в некоторые из них, осторожно ступая по кованным, спиральным лестницам. Кругом – мусор и запустенье. До сих пор помню тоскливое, щемящее чувство, охватившее меня после изучения кладбища. Уж не ведаю, уцелело ли оно до наших дней. Не исключено, что на его месте сейчас сверкает переливами огней какой-нибудь бизнес-центр – кладбище находилось рядом с центром города.
Удивило меня обилие действующих храмов: католических, протестантских, православных. Однажды я зашёл на вечернюю службу в храм Адвентистов седьмого дня. Меня заметили, дали псалтырь, и после проповеди на русском языке я с удовольствием попел с прихожанами в сопровождении небольшого органа. Правда, потом долго не мог отвязаться от общительного пресвитера, решившего, что я – их потенциальный прихожанин.
А за одной из православных церквей я обнаружил небольшой погост – захоронение погибших при обороне Риги в Первой мировой войне. Даже сейчас в России, пытающейся вспомнить свои корни, я ни разу не слышал о существовании мемориальных кладбищ или памятников павшим в Первую мировую, а ведь их полегло тогда почти два миллиона человек! Они отдали жизни за свою Родину, не задумываясь о том, какой ярлык «приклеят» им неблагодарные потомки, отказавшие в памяти. И не вина павших в том, что так и осталось определение той войне «несправедливая, империалистическая». Эти мысли у меня возникли именно тогда.
Рига произвела на меня яркое впечатление не только духом старины и бережным отношением к прошлому, но и продуктовыми магазинами. В Казани я такого изобилия тогда никогда не видел. А в Москве – больше впечатляли огромные очереди провинциалов.
Изучил я и окрестности Риги: Сигулда, Бауска, Рундале. С приходом весны я не уставал знакомиться с Юрмалой, исходил её всю от Лиелупе до Кемери. Помню, как открывал купальный сезон в апреле, пройдя босиком к морю по ещё не растаявшей снежной гривке, сопровождаемый зябкими взглядами немногочисленных отдыхающих.
Я так увлёкся Ригой, что мне даже захотелось слиться с местной публикой, и я отрастил бородку «а-ля латыш». А какие были рижанки! Светленькие, статные, модные и невероятно элегантные. Да, я бы не отказался тут пожить!
Приехавший по весне шеф Куриненко обрадовал новостью: он договорился насчёт целевой аспирантуры для меня в той же лаборатории, где я делал дипломную работу. То есть, числясь аспирантом Казанского университета, я продолжал бы работу в Риге, нарабатывая материал теперь уже для кандидатской диссертации – что ж, «система», похоже, действительно «давала добро». Сотрудницы рижской лаборатории тоже были довольны этой новостью: я успел вписаться в коллектив. Они даже уверяли то ли в шутку, то ли в серьёз, мол, невесту уж мы тебе точно подыщем! И латышская речь мне была интересна. В лаборатории я приветствовал всех по-латышски. Старшая научная сотрудница Вайра Калныня даже похвалила как-то: «Молодец! Ну, абсолютно правильно произносишь!» Со временем, еще не понимая языка, я стал чувствовать, угадывать смысл латышских фраз, с которыми ко мне часто обращались на улице.
Латышский язык, в отличие от эстонского и даже почти родного татарского, показался мне очень лёгким: он относится к балтийским праславянским языкам. Мелодичный, благозвучный, легко произносимый, с простой грамматикой, многие латышские слова почти совпадали с русскими – выучить его не составило бы большого труда. И с русским языком, благодаря многочисленности нашего брата, дела там обстояли лучше, чем во всей Прибалтике. Да и вообще, чтобы жить в Риге, тогда необязательно было знать латышский. Одним словом, я воодушевился.
Кроме Латвии, побывал я в Эстонии – в Таллинне и Тарту. В Литве – в Вильнюсе и Каунасе. За два выходных или праздничных дня успевал познакомиться с тем или иным городом. Даже нравилось: вот я выхожу на перрон вокзала совершенно незнакомого города, а уже вечером следующего дня почти свободно в нём ориентируюсь.
Все три республики заметно отличались друг от друга, несмотря на общий «фасон», одинаковую всюду аккуратность. Но всё-таки больше всех мне нравилась Латвия, и не только из-за того, что я изучил её лучше. Эстонцы, говорящие на совершенно «тарабарском» языке, показались мне чересчур медлительными, недаром про них ходит столько анекдотов. Литовцы, напротив, остались в памяти экспрессивными и националистичными, хотя по типажу они, пожалуй, ближе к славянам, чем к классическим скандинавам. Латыши воспринимались мной, как золотая серединка – тактичные, спокойные, выдержанные, даже внимательные.
Я всё старался найти для себя ответ: почему у прибалтов во всём порядка больше, чем у нас. Ну, с одной стороны, понятно: во-первых, культурное влияние Европы; во-вторых, не утраченное чувство хозяина. Третий фактор я осознал после того, как увидел дом Скайчи: прекрасный по меркам тех лет, окруженный садом двухэтажный коттедж, где она жила вдвоём с сыном. Зная, кем работает сын и что у неё самой небольшая зарплата в институте, я вслух подивился наличию такого дома. Хозяйка объяснила: «Знаешь, Петерис, в этот дом вложен труд четырех поколений. Мой дед взял здесь землю, и домик сперва был скромным, зато дед сразу заложил хороший фундамент. Поэтому мой отец задумал большой двухэтажный дом, но сумел построить только один этаж. Второй этаж достроили мы с бывшим мужем. Теперь сын, вернувшись из армии, сделал мансарду, переложил крышу, он вскоре собирается жениться, будем обустраиваться дальше».
Вот! Вот она – соль! Люди поколениями живут на одном месте, срастаются с ним, обихаживают и радеют за свою малую родину. Латвия – страна маленькая, латыши живут её категориями и масштабами. Правда, многим из них Иосиф Виссарионович «предоставил» новую «малую родину» - за Уралом... А что же мы? Девизом моего поколения и поколения моих родителей были слова из песен: «Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!» Или: «Старость меня дома не застанет: я в дороге, я в пути!» Потому-то и вышло так, что моя мать родилась в Белоруссии, а отец совсем не по воле своих родителей – в Комсомольске-на-Амуре. Я – в Казани, супруга – в Иркутской области, а мои дети – уже в Новосибирской. От подобных пертурбаций у многих, видимо, и возникает философия временщиков. Что же, в итоге, лучше? Газончик перед окнами своего дома, или когда «диктуют колёса вагонные», особенно, если с их стука «начинается Родина»? Пусть каждый ответит сам. Своего мнения не навязываю, но оно очевидно. По крайней мере, лично мне стало понятно, почему моя прародина, Кировская область, проигрывала Латвии по многим позициям.