Может, такой, до времени, конец неизбежен, может, такова воля Тха? Отлетит душа Чебахан, и он опустит свою возлюбленную в могилу, рядом с их мертворожденным сыном, потом, — долго ли он протянет один? — душа оставит и его. Когда человек уходит навсегда, кто то из оставшихся роет могилу, оплакивает ушедшего, но он последний, и останется непохороненным. В тот же день или через ночь угаснет огонь в очаге. Спустя время завалятся сакля и хачеш. Тропинка, протоптанная к речке, зарастет травой. Упадет вконец прогнивший Мухарбек. И на этом все кончится. Стоило ли им оставлять погибающий мир, подниматься в горы в надежде зажить в любви и в мире, если и здесь их догоняет черная ночь, от которой они надеялись скрыться? К кому воззвать, кого спросить, почему Чебахан и ему не дают жить, как им хочется? Кто ты, ненасытный, жаждущий отобрать души и у нас? Объявись, дай хотя бы посмотреть на тебя! Подняться бы на самую высокую вершину, на Ошхамахо, и крикнуть в небо: за что, Тха? Ответь мне ты, которого мы называем мудрым и справедливым!..
Озермес вышел из сакли, посмотрел на Чебахан, сидящую с опущенными головой и плечами на мертвом дереве, усыхающую, жалкую, и ощутил злобу и ненависть к той силе, которая тщится отобрать Чебахан у него. Пусть, это даже сам бог жизни и смерти Тха, он не отдаст души Чебахан ни ему и никому другому. Нет пули или стрелы, которые предназначались бы ей, нет воды, которая могла бы ее унести, нет у Шибле молнии, которая могла бы поразить ее, нет в лесах ворона, который смог бы выклевать ее прекрасные глаза, нет на земле места, где можно было бы выкопать могилу для нее, и не появиться в небе облаку, которое смогло бы унести ее душу до того дня, пока она, осуществив все, что должна осуществить дочь рожденного солнцем народа, не скажет сама: я состарилась, мне пора...
Озермес подошел к Чебахан и, усевшись рядом, посмотрел на ее длинные пушистые волосы, спадающие за маленьким, похожим на улитку ухом, на шею и плечо. Если бы их сын остался жить, Чебахан, как и все матери, спрятала бы волосы под головной платок. Она женщина, она слаба, нуждается в поддержке мужчины, а он, вместо того чтобы протянуть ей руку, сидит на берегу и в тоске смотрит на мутную реку, которая ее уносит. — Не думал, белорукая, что ты так скоро разлюбишь меня, — сказал он. Чебахан словно не расслышала. Но спустя время пробормотала: — Не понимаю твоих слов, муж мой. — Ты, сдается мне, решила ocтaвить меня одного. — Медленно повернув голову, она внимательно посмотрела на него. — Ты ошибаешься, прости, что я говорю тебе так. — Может быть. Но тогда скажи, куда улетает твоя душа? — Она надолго задумалась. — Не знаю. Куда-то. — А где же в это время ты? — Нигде. — Он засмеялся. — Так не бывает. Все где-то находятся, или здесь, или где-то в другом месте. И ты, и я, и все, что вокруг нас. Ничто живое не может быть нигде. Подумай об этом. Ты обманываешься, но не обманешь меня.
Он отвернулся, заиграл на шичепшине и запел шапсугскую песню, которую поют, сопровождая невесту по пути из родительского дома вдом жениха: — Уорадара, в час добрый, ра ройда, уорондара, мы трогаемся в путь... — Не допев, он опустил смычок и сказал: — Я помню уйму свадебных песен, и шапсугских, и кабардинских, и абадзехских... Жаль, у нас не было свадьбы. — Жаль, — далеким эхом отозвалась Чебахан.
Она сидела, уставившись в землю и растирала ногой что-то воображаемое. Немного погодя, вздохнув, сказала: — Но ты все равно, как жених, не мог бы петь песен. — Ты часто бывала на свадьбах? — Черноту ее зрачков прорезали светлые лучики. — В первый раз мама взяла меня на свадьбу, когда я научилась бегать, не падая. А после, как я подросла, прости меня за нескромность, но так было, на свадьбе захотели спеть-сплясать удж хурай*, и старики выбрали меня. Я застеснялась, убежала, меня привели обратно, стали стрелять в небо, кричать: Чебахан! Чебахан! Один из джигитов плясал со мной, а вокруг раскачивался круг, и все воспевали женщину. Мама гордилась мной, но делала безразличное лицо, а отец, потом, дома, посмотрел на меня и сказал, что хвалили вовсе не меня, а ту, которая родила такую уродливую неумеху. Я обиделась, чуть не заплакала, и тогда он сказал еще: на своей свадьбе ты услышишь песню о невесте, которая и шить не умеет, и обжора, и мастерица толочь в ступе воду. — Радуясь тому, что она разговорилась, Озермес сказал: — В песне, которую я знаю, поется «не воду в ступе, а зерно в ступе», но смысл один и тот же. Да, ты из-за меня лишилась кусачих, как перец, свадебных шуток. — Зрачки Чебахан снова почернели. — Что толку рассуждать об этом, муж мой? Я вижу то время издали, потому что глаза мои стали глазами старухи. — Нельзя было позволять Чебахан отдаваться мутному потоку уныния. — Ты такая же глупая, — сказал он, — как и в тот день, когда обижалась на шутки своего мудрого отца. Даже камни, я думаю, помнят, как они были мягкими и ты, рожденная не камнем, а женщиной, должна всегда видеть ту свою жизнь глазами девушки, а не старухи. Встань! — Он схватил Чебахан за руку и устремился к сакле. Она шла рядом бесплотно и неслышно, как тень.
Введя Чебахан в саклю, он оставил ее стоять у стены, отошел и спросил: — Помнишь, как мы танцевали впервые? Не двигайся, я приглашу тебя. — Он запел «Кафу» и захлопал в ладоши. Чебахан безучастно смотрела на него. Он повернул голову влево, что то пробормотал, потом еще что-то еще сказал воображаемому соседу справа, изобразил его — поднял брови, сощурил один глаз, раздул щеки и явил лицо добродушного, с хитрецой парня, потом, разгладив лицо, выслушал басок соседа, улыбнулся ему, кивнул, построжал, поднял голову, вытянулся, шагнул вперед, приподнявшись на полусогнутых пальцах, переступил на другую ногу и понесся по кругу, будто присматриваясь к девушкам. Напевая за музыкантов, он доплыл до Чебахан и замер перед ней, склонив голову и отведя руки чуть назад. Она смотрела на него, словно не видя, и не шевелилась. Но и он не двигался с места. Стало слышно, как за дверью зашумели от порыва ветра деревья.
Чебахан прислушалась, вздохнула, руки ее разошлись в стороны, плавно, от локтей, приподнялись, и она, стелясь над землей, медленно заскользила по кругу. Будто погруженная в сон, с ничего не выражавшими глазами на неподвижном лице, она мягко повторяла движения Озермеса, приближаясь и удаляясь от него, как слабая волна прибоя, то бесшумно уходящая от берега, то тихо возвращающаяся. Почему то посмотрев на Озермеса в упор, она споткнулась, но сразу выпрямилась и доскользив до своего места, остановилась. Озермес, следуя позади, проводил ее. Оборвав пение, он посмотрел на Чебахан и увидел, как у нее задрожали губы.
* Удж хурай — у шапсугов танец величание, гимн женщине.
— Ха! — крикнул он. — Знаешь, какой была бы наша свадьба? Сядь ка на чурбак, в углу. Нет, я выйду, а ты оденься в то выходное, в котором была тем вечером, ты ведь хранишь его, и снова сядь в углу. — К чему это? — прошептала она. — Так надо! Не заставляй меня ждать. — Он перешагнул через порог и остановился спиной к двери.
Налетевший с верховий ветер продолжал задувать, яворы шелестели листьями, словно крохотными крылышками. Птицы, умолкнув, попрятались в густых еловых ветвях. Тени, бегающие по темному лицу Мухарбека, оживили его, казалось, что он беззвучно шевелит губами и трясет бородой. — Не тревожься, дядя, — сказал Озермес, — дождя не будет, а свадьба состоится, и ты тоже развеселишься! — Выждав еще немного, он вернулся в саклю. Чебахан, переодевшись, сидела с опущенной головой, теребя тонкими пальцами лежавший на коленях платок. Старое платье ее было в нескольких местах заштопано, воротник кафтанчика, сохранившего темно красный цвет, потерся, обшитая серебром шапочка помялась, и все таки после своего одеяния из шкур она выглядела нарядной. Озермес подошел к ней и, опустившись на корточки, заглянул в глаза. — Ты теперь невеста, ты дома. А меня нет, я в своем ауле, жду, когда тебя привезут на арбе, покрытой красной тканью. Слышишь шум вдали? И топот коней? И крики? И выстрелы? И скрип колес? Это дружки и родственники едут сюда. — Он поднялся, зашел за спину Чебахан и погладил ее по голове. — Это руки твоей мамы... А вот и подруга хохотунья! — Мелкими шажками выбежав на середину сакли, он захихикал и тихонько сообщил Чебахан: — Она смеется, но про себя завидует. А другая притворяется, что плачет. — Прикрыв лицо рукавом, он затрясся от визгливых рыданий. — Слышишь, как прикидывается? Не хуже клятвопреступницы лисы. Она тоже завидует тебе!.. О, скоро дружки жениха подъедут ко двору. Стань у двери, а то ничего не увидишь, а потом, когда гости пойдут к сакле, быстренько вернись в угол, сядь и прикрой лицо платком. Вот они! — Озермес выскочил за дверь, перепрыгнул через мертвое дерево и, вопя на разные голоса, побежал по поляне. — Гляди, какая потасовка начнется! — обернувшись, крикнул он Чебахан.