— Мы пойдем, — сказал Озермес.
Глаза Чебахан затуманились, кивнув, она отвернулась.
Взяв лук и стрелы, Озермес позвал Самыра и пошел к лесу. Самыр побежал за ним, но у кладбища оглянулся, помчался назад, подлетел к Чебахан, ткнулся носом в спящего у нее в подоле волчонка и пустился бежать обратно.
— Все в порядке? — посмеиваясь, спросил Озермес.
Самыр, не ответив, устремился вперед и скрылся за кустами. Вскоре Озермес услышал его вой и пошел на него. Слева уходил к восходя щей стороне пологий склон, прямо, за рощей из осин и яворов, поднимался скалистый обрыв, под которым тянулись густые кусты орешника и кизила. Самыр, воя, сидел под кряжистым старым явором. Озермес подошел к нему и увидел среди толстых корней явора лаз в нору. Лаз был разрыт, возле него рассыпью лежали сырые комья глины, а не много в стороне валялись обглоданные кости и клочки серой шерсти. Земля была изрыта волчьими лапами, на траве — рыжие пятна крови.
Что тут произошло? Скорее всего, когда волчица ушла поохотиться или позвать Самыра, к норе явилась стая волков. Они могли по одному вы тащить волчат, а может, волчата вылезли на их голоса, последний же, который был слабее других, не успел выползти с ними, либо к этому времени вернулась мать. Волчица погибла, а волки, наверно, бежали, преследуемые Самыром. Потом волчонок или сам выбрался из норы, или Самыр дорылся до него и вытащил наружу. После ухода Самыра, унесшего волчонка, стая, возможно, вернулась доесть останки волчицы, следы волчьих лап были совсем свежими.
Самыр перестал выть и, помаргивая, смотрел на Озермеса. Ранки на морде и носу у него еще не зажили. Самыра, видимо, покусала волчица, когда он сунулся посмотреть на своих детей, она то знала, что волки самцы иногда пожирают маленьких волчат. Озермесу рассказывал об этом Безусый Хасан. — Одного я, мальчик мой, не могу взять в толк, — говорил он, — почему волки нарушают извечные адаты, ведь волчата их потомство. Твой отец утверждает: волки, когда их становится больше, боятся, что в горах на всех не хватит добычи, или чувствуют приближение голодных времен. Твой отец мудрый тхамада, но я все таки не могу понять, как волки обо всем этом догадываются. Не может ведь сам Тха сообщать им о будущем на их языке.
Озермес еще раз прошелся по склону, спустился к поющей речке, но, кроме нескольких ошметок шерсти ничего не нашел и зашагал в гору. Самыр, опустив хвост, плелся за ним.
Они углубились в прозрачный, с еще не распускавшейся листвой буковый лес, живший своей обычной жизнью. Шумно хлопая крыльями, пролетела стая сизых голубей. Проводив их взглядом, Озермес подумал, что дрофы, перепелы и утки уже прилетели и, наверно, успели отложить яйца. На голубой от незабудок полянке дорогу им перебежал черный дрозд. Самыр недовольно тявкнул, дрозд, подпрыгнув, взлетел на куст орешника и огрызнулся:
— Чик-чик-чик!
За поляной, на сосне, упершись хвостиком в ствол, висел на когтях зеленый дятел. Не обращая на них внимания, он деловито долбил клювом желтоватую кору, и постукивание клюва разносилось по всему ущелью. Пахло ландышами, ольхой, на каменистую осыпь всползал цветущий бересклет. Не верилось, что неподалеку отсюда совсем недавно была пролита кровь. Озермес оглянулся на старый явор, вершина которого еще виднелась внизу, и хотя в том, что случилось, не было ничего необычного, огорчился и затосковал. Если мира нет и здесь в горах, есть ли вообще на земле место, где не убивают невинных? Отец вряд ли ошибался, когда говорил Безусому Хасану, что волки пожирают свое потомство ради спасения волчьего племени. Неужели, как предполагал Хасан, такие убийства совершаются по воле Тха, неужели бог благословляет кровь, проливаемую ради жизни; кровь некоторых ради жизни многих? Однако если Тха так мудр, как испокон веку говорят о нем люди, то как он, мудрейший из мудрейших, не смог подсказать волкам иного выхода для спасения их племени, чем смерть подруги Самыра и их слепых детей, еще не видевших ни солнца, ни луны. Но, быть может, все это не так, и волки лишь мстили маленькой серой волчице за то, что она взяла в мужья собаку. Останься дети Самыра и волчицы живы, пришлось бы им потом доказывать стае, что они волки, а не собаки, и для этого убивать вместо одного оленя двух, как абрек Меджид доказывал своему племени, что он сын не матери наложницы, а отца пши?
Самыр обогнал Озермеса и стал обнюхивать траву.
— Кого учуял? — спросил Озермес. — Послушай, джигит, ты хочешь взять кровь волков за кровь своей жены?
Самыр поднял уши, подошел ближе и внимательно посмотрел в лицо ему вопрошающими человечьими глазами. Непонятно, почему люди, исповедующие ислам, считают собак нечистыми, почему они так плохо думают о таких верных человеку существах. И есть ли вообще среди всех ползающих, бегающих и летающих хоть какая нибудь нечистая тварь? Нечистые встречаются, наверно, только среди людей.
— Что ты скажешь своему волчонку, когда он вырастет, докажи, что ты не волк, а собака?
Самыр недоумевающе заморгал. Озермес не отводил взгляда, и Самыр, застонав, завихлял всем туловищем.
— Ладно, не мучайся. Иди, ищи.
Самыр с облегченным лаем бросился в высокие заросли папоротника. Вскоре они вышли из лесу. Крутой склон, по которому распластали свои кривые ветки рододендроны, уходил к красновато коричневой каменной стене, прорезанной сверху донизу тонкой искрящейся струей водопада. За стеной тесно стояли синие мускулистые горы, а еще дальше, подставив свои широкие плечи небу, сияли под солнцем белые вершины большого хребта, почтительно поднявшие головы к своему тхамаде, величественной горе счастья Ошхамахо.
Отец говорил, что, когда он был еще мальчиком, в ауле рассказывали, будто первым из людей, взошедших на Ошхамахо, был какой-то джигит из кабардинского племени, но о том, увидел ли он там Тха или Духа гор, отец не знал, как осталось для него неведомым, обрел ли счастье смельчак, поднявшийся так близко к небу.
Пренебрегая призывным лаем Самыра, Озермес стоял, не сводя глаз со сверкающей двуглавой вершины. За какое время можно добраться туда? Надо думать, на это уйдет не менее семи дней. Оставлять Чебахан одну на такой долгий срок нельзя, но можно взять с собой ее и Самыра, устроить их в какой нибудь пещере у подножия горы и подняться на Ошхамахо самому. Помимо того, что дорога вверх будет трудной, кто знает, как Тха или Дух гор отнесутся к появлению женщины и собаки. Пусть уж, если Тха рассердится на вторжение человека, гнев его падет только на Озермеса. Соизволит ли Тха показаться ему, не угадать, но оттуда, сверху, можно будет разглядеть весь Кавказ, наверно, увидеть и море и, если повезет, те страны, куда уплыл с изгнанниками отец. Сколькие из них добрались до чужих берегов, как устроились они на тамошних землях и похожи ли те земли на раздолье Кавказа? Не может быть, чтобы тоска с рассвета и до темноты — наяву и по ночам во снах — не глодала сердца ушедших за море и чтобы они и летом, и зимой не поглядывали на восходящую сторону, мечтая увидеть озаренную солнцем вершину Ошхамахо. Отец рассказывал, что в давние времена чужеземцам, отправляющимся на бурный Кавказ, советовали иметь две головы, одну на дорогу туда и вторую на дорогу обратно. Не в таком ли положении теперь и адыги, и окажутся ли у них две головы, чтобы, пройдя через мытарства на чужбине, когда нибудь вернуться на осиротевшую родину? Голоса своих лугов, долин и рек не могут не позвать тех, кто сохранит в себе душу адыга. Однако не случится ли так, что к тому времени обезлюдевшими равнинами и горами Кавказа завладеют русские пшии орки, которые, как говорил Меджид, намереваются перегнать сюда своих близких рабов землепашцев? Останется ли тогда хотя бы одна незаселенная ими долина, и не получится ли так, что возвращаться ушедшим будет некуда?
Опустив голову, Озермес зашагал на голос Самыра. Когда солнце снова удлинило их тени, они стали спускаться. Озермес нес скудную добычу — привязанного к поясу обезглавленного зайца. Голову зайца он, как всегда, отрезал и оставил на каком то кусте для Мазитхи. Неподалеку от явора, под которым погибли волчица с волчатами, Самыр взъерошился, зарычал, поскреб задними лапами траву, потом, опустив морду, затрусил дальше. Озермес решил перейти через речку и по восходящей стороне опуститься до луга, на котором водились тетерева.