Послушали ещё немного – раздадутся выстрелы повторно или нет? Было тихо. Горы молчали, они были глухи, неподвижны в застойном плотном воздухе, и где находились сейчас душманы, откуда может принестись свинцовая пуля – неизвестно.

Князеву нравилось слушать, как говорит Наджмсама – уж очень много в ней было рассудительного, знакомого, ну будто, действительно, не в Афганистане родилась и выросла Наджмсама, а в Астрахани, в какой-нибудь русской либо татарской семье. И мыслила она точно так же, как и девчонки из Князевского детства, школьные подружки, непримиримые, прекрасно понимающие, что к чему, способные и международные проблемы обсудить, и техническую новинку, и открытие в науке, и песню спеть, и посплетничать, обсуждая слишком ярко одевающуюся учительницу, и погрустить, если у кого-нибудь выпадет печальный повод, – словом, Наджмсама была точно такой же, как они. И хотя половина слов, произносимых Наджмсамой, была неведома Князеву, смысл он понимал точно, схватывал знакомые выражения, расставлял их, будто вехи на дороге, соединял эти вешки ниточкой и всё, как говорится, разумел. А потом, очень часто важен ведь бывает не текст, не слова, которые произносит человек, а то, что находится между словами, подтекст, так сказать. Серые тени в подскульях, продольная горькая складка на лбу и потемневшие глаза говорят гораздо больше, чем иные самые складные, умные и красивые рассуждения. Кроме того, существует ещё и язык жестов – некое эсперанто, речь, ведомая любому человеку, даже если он нем, глух и ничего не может или не хочет понимать. А Князев, он был из иной категории людей, он всё хотел понять, всё. Понять, усвоить, впитать в себя, запомнить.

– У нас есть поэт – прекрасный поэт. Он… ну, как сказать тебе? Европейского масштаба. Сулейман Лаек. – Наджмсама потянулась за беленьким мелколистным кустиком, выглядывающим из жёсткой окостенелой травы, задумчиво покусала зубами корешок. – Очень талантливый и очень популярный. Лаек хорошо однажды заметил… Он сказал: «Мы родили революцию, а революция родила нас».

– Слышал я о Лаеке, – сказал Князев, – по-моему, даже что-то читал, его книги изданы у нас, в Советском Союзе. Точно, я знаю его. – Князев потёр висок защемило какую-то жилку, вызвало ощущение досады и тут же прошло, на месте болевого укола осталось невидимое тёмное пятнышко, будто Князев к виску нагретую копейку приложил. – Я знаю… Это он заблудился на вертолёте и случайно сел к душманам. Правильно?

– Было такое, правильно. – Наджмсама улыбнулась – Героическая страница в биографии поэта. И министра. Лаек – министр племён и национальностей Афганистана.

Даже бывалые ребята удивлялись тому, как всё это произошло. У Сулеймана Лаека не было охраны, которая обычно положена министрам, – его охраняют собственные сыновья, два паренька, один постарше, другой помладше. У сыновей были автоматы, и ребята, надо заметить, довольно ловко научились управляться с ними – могли и одиночным выстрелом расщепить пополам железную монетку, могли и очередями работать, случалось, и в боях участвовали, и осаду в собственной квартире держали, – в общем, Сулейман Лаек со своими ребятами был спокоен – лучшей охраны ему и желать не надо было.

Полетел он как-то в далёкое пуштунское племя, пришедшее из Пакистана, – нужно было поговорить с людьми, узнать, не надо ли чего, есть ли соль и хлеб, переговорить со старейшинами, с которыми был хорошо знаком, – словом, выполнял обычную свою работу.

Пилот вертолёта был человеком молодым, боязливым, на местности, как потом выяснилось, ориентировался еле-еле, а местность, она ведь тут кругом однозначная: горы, горы, горы… Рыжие, коричневые, побитые оспой и дождями, выветренные, сплошь в ломинах и складках, без каких-либо особых, издали видных примет, одно ущелье, как две капли воды, похоже на другое, одна каменная стенка – на ту, что стоит от неё в трёх или пяти километрах, и на следующую, до которой ещё три или пять километров лететь, один пупырь является полной копией другого, один горный порез точь-в-точь скопирован с того, что встретится по меньшей мере в получасе от него. Даже бывалые лётчики – и те, случалось, плутали в горах, не могли понять, что к чему, и найти какую-нибудь знакомую зацепку на земле. Не то что молодые…

В общем, заплутал пилот Сулеймана Лаека и, пройдя по одному узкому ущелью, неожиданно наскочил на огромную каменную площадку, битком набитую людьми. Душманов в этом районе, вроде бы, не было, и появление их не предполагалось, – во всяком случае, так сказали военные, потому пилот спросил у Лаека: не то ли пуштунское племя митингует на горной плешке? Сулейман Лаек пожал плечами и скомандовал: «Приземляйся! Когда приземлимся – увидим, то или не то».

Сделав короткий крутой вираж, пилот посадил машину точно посреди каменного пятака и, только когда вырубил двигатель, понял, что они прилетели не туда. Это было не пуштунское племя, а крупная банда. Душманы! Пришли сюда ночью и не замедлили собраться на свою сходку.

– Запускай мотор! – закричал один из сыновей Сулеймана Лаека, метнувшись в кабину к пилоту.

– Не надо! – остановил его Лаек. – Поздно. Взлететь не успеем, они нас в сплошную дырку превратят. – Поднялся, поглядел через кругляш-иллюмминатор на поляну. Что-то отчуждённое, незнакомое появилось на его лице, и сын, внимательно смотревший на отца, понял, что Сулейман Лаек жалеет этих людей. Жизнь ведь у них собачья: ютятся в земле, в каменных норах как червяки, ободранные, неухоженные, потрясают оружием, а во имя чего потрясают – сами не ведают. Не позавидуешь им. У собственного народа как бельмо на глазу, старики вслед плюют. – Поздно, – повторил Сулейман Лаек, – большой дыркой от сыра станем, если взлетим. – Он одёрнул на себе пиджак, на военный манер поправил ремень, проверил, везде ли подоткнута под него рубашка (оружия Сулейман Лаек не носил, предпочитал обходиться без него), и, подойдя к защёлке двери, решительно дернул её вверх, раскупоривая вертолёт. Проговорил насмешливо, тихо: – Ну что вы не стреляете? Видите вертолёт со знаками афганской Народной армии – и не стреляете. Выходит, не всё ещё у вас потеряно, дорогие единоверцы, есть шанс выкарабкаться, назад к людям вернуться.

На вертолётном боку был отчётливо виден опознавательный знак афганской армии: в зелено-красном круге алая звезда.

Сулейман Лаек спрыгнул на землю, лёгким спокойным шагом подошёл к душманам. Те настороженно подняли стволы автоматов. Лицо Лаека было хорошо знакомо им, как и всему Афганистану: всё-таки не так уж много в стране известных поэтов, которых по телевизору показывают. Да и на людях раньше он часто выступал…

Сыновья Лаека заняли позицию у вертолётной двери и, в свою очередь, тоже выставили автоматы: если уж погибать, так вместе с отцом. Младший сын неожиданно иронически шмыгнул носом: бородатый нечесаный душман в серой, давно нестиранной чалме, стоящий совсем рядом с вертолётом, напряженно задирал голову, тряс куделями чёрной бороды и всё прислушивался – а не раздастся ли где в недалеком ущелье шум вертолётных движков, не придут ли за этой безобидной, невооружённой, хотя и военной, машиной другие – так называемые вертолёты-штурмовики? Нет, было тихо. Похоже, вертолёт этот один пришёл. А Сулейман Лаек тем временем речь начал. Все внимательно слушали его, не двигались. Лаек говорил об Афганистане и о том, как были разбиты банды в Кандагаре, в Пандшире, в Герате; что жалеет людей, которые подняли оружие на свой народ, говорил о завтрашнем дне страны. Речь его заняла всего минут семь, не больше, но она дошла до душманов, тронула их, на бородатых лицах появилась растерянность, что-то детское, наивное. Потом Сулейман Лаек сказал, что хотел бы продолжить разговор, когда это ущелье будет свободным, а люди, стоящие перед ним, побросают на землю оружие.

Повернулся к душманам спиной, неспешно зашагал к вертолёту. Сыновья его невольно напряглись – сейчас вслед громыхнет автоматная очередь, располосует отца… Но не прозвучал ни один выстрел. Сулейман Лаек спокойно взобрался в трюм вертолёта, и в ту же секунду лётчик поднял машину в воздух – мотор он успел запустить, пока Лаек шёл, провожаемый взглядами собравшихся, спокойный, сосредоточенный, погруженный в себя, прямой, внешне равнодушно относящийся к мысли, что его могут убить.