Крокодильи слезы перестали литься водопадом, когда малышка увидела Эйдена и Сторм.
Сердце его переживало космические перегрузки.
Он едва мог дышать.
Легкие усиленно этому сопротивлялись.
На лице пожилой леди отразилось удивление, которое смел настоящий шок, и она разрыдалась, промокая глаза передником и покачиваясь вперед-назад. Ничего подобного в жизни Эйден не видел.
- Коска, - произнесла девчушка, показывая абрикос у нее в руке.
- Вкуснятина, - отозвался Эйден, темноволосая макушка кивнула, и абрикос оказался во рту ребенка.
Она похожа на него или все это игра воображения?
- Вы в порядке? – спросила Сторм, опускаясь на колени перед женщиной.
Та кивнула, но продолжала плакать. Эйден наклонился и потрогал мягкие маленькие пальчики девочки, когда она сжала ручками край манежа. Ее рука была такой крошечной, такой… идеальной. Он повернулся к женщине.
- Мы не знакомы. Вы нас боитесь? Хотите, чтобы мы ушли?
Старушка покачала головой и проплакала в передник:
- Вы не незнакомец.
Малышка чмокнула Эйдена в руку, удивив до глубины души, и он растаял, как масло в сковородке. Взглянув на нее, он увидел, как девочка улыбается. Он был уверен: сердце перевернулось в груди вверх ногами и никогда больше не станет прежним.
- Принести вам что-нибудь? – спросил Эйден, снова обращаясь к женщине в кресле. Кажется, не только сердце – все внутренности затеяли государственный переворот в буквальном смысле. – Стакан воды или еще что?
Леди опустила передник, вытерла его уголком глаза, а потом прижала к груди.
- Да, будьте добры. Сходите в дом и принесите, пожалуйста, фотографию с каминной полки в гостиной. Вы поймете, какую именно, как только увидите ее.
- Не думаю…
- Прошу вас.
Эйден вошел в дом, где выросла Клодетт, и его переполнило горе. На столах и подоконниках хранились кристаллы – доказательства ее любви к охоте на минеральные самородки. Он вспомнил каждый восторженный визг, который вырывался у нее, когда она находила очередной кристалл. Вспомнил ее смех, запах волос, шелест теплого дыхания, когда она проводила ночи в его постели.
Дойдя до камина, Эйден узнал нужное фото. В красивой рамке, они с Клодетт стояли перед его старым автобусом. Это была их последняя фотография перед памятным разговором на тему его нежелания остепениться. Сосед по автолагерю снял их за пятнадцать минут до того, как Эйден, сидя на ревущем Харлее, ляпнул последнее «Вали охотиться за своими камушками» и выжал газ до упора. Знал бы он тогда, что этот миг будет охотиться за ним всю жизнь…
- Чертов конченный осел, - обругал он сам себя и снял фото с полки.
Те слова были последними, которые он ей сказал. Убить его мало.
До самого крыльца Эйден не отводил глаз от лица Клодетт на снимке. Она вся была анти-Сторм: привлекательная, но с несколько мальчишеской фигурой, настолько скованная в речи, что даже слово «секс» не могла произнести, да и сам секс был для нее скорее обязанностью, которую она исправно исполняла, только чтобы доставить ему удовольствие. Теперь, подумав об этом, Эйден понял, что Клодетт была… чопорной настолько, что наверняка принимала секс за любовь, потому что иначе просто не смогла бы.
Тритон довел бы ее до инфаркта. Но она была доброй и щедрой. Талантливой. Веселой. Любила танцевать. Он заслуживал ее не больше, чем заслуживал Сторм, и уж точно обе они заслуживали кого-то намного лучше, чем он.
Надо было Клодетт вырезать его из фотографии и выбросить к чертовой матери. Он не заслуживал места в доме этой пожилой женщины. Так думал Эйден, отдавая ей фотографию.
Еще с крыльца он заметил Сторм, гуляющую босиком по песчаному берегу. Она подпрыгивала через шаг, на руках у нее сидела девчушка, темная кудрявая головка прижималась к плечу Сторм. Под воинственной готической маскировкой скрывалась другая Сторм, полная решимости спасти каждого плачущего в ее голове ребенка.
Мать Клодетт потянула Эйдена за рубашку, и он повернулся к ней. Присел рядом и на мгновение накрыл ладонью ее руку. Кожа ее оказалась прохладной и тонкой, как бумага. Клодетт повезло с матерью. Она любила свою дочь так сильно, что воспитывала внучку. По крайней мере, так считал сам Эйден. Еще раз взглянув на Сторм с ребенком, он уловил движение миссис Лэнгли и все свое внимание уделил ей. Она достала фотографию из рамки и пыталась сунуть ему в руки.
- Прочтите надпись на обороте, - попросила она.
Там рукой Клодетт были написаны дата, ее имя и «Четыре месяца беременности». Затем его имя и «Отец моего ребенка». Словно какая-то невидимая рука еще разок перемешала кишки Эйдена, но он смог встать и прочел надпись снова.
Он посмотрел на песок, туда, где стояла Сторм с… его дочерью… и вся его жалкая жизнь пронеслась перед глазами.
- Я… не знал.
Миссис Лэнгли кивнула:
- Клодетт мне так и сказала.
Он-то думал, что Клодетт оставила его потому, что слишком уж разными были их жизненные цели. Она была из домоседов, тех, кому нужен был дом и, в конечном счете, как она сказала тогда ему, семья. А он был странником, для которого счастье – это в любой момент жизни вести свой автодом туда, куда занесет работа.
Клодетт хотела, чтобы он перестал скитаться и пустил где-нибудь корни. Слишком откровенно и слишком громко он заявил ей самым недвусмысленным образом, что не желает быть связанным.
Когда он вернулся, ее уже не было.
Теперь их расставание будет вечно преследовать его.
Она ушла от него, потому что имела одно-единственное средство привязать его к себе. И отказалась им воспользоваться.
Глава 36
Миссис Лэнгли кивнула, будто могла прочесть каждую его полную искреннего раскаяния и сожаления мысль.
- Друзья Клодетт принесли это фото, когда прибрались в ее магазине.
- Мне очень жаль, что Клодетт больше нет, - сказал Эйден надломленным голосом.
По лицу ее матери снова потекли слезы.
- Нам тоже. Хотя Бекки никогда не видела мать, а Клодетт – свою дочь.
Придвинув ротанговый стул к инвалидному креслу, Эйден сел рядом с миссис Лэнгли.
- Я ничего не знал о Бекки. Иначе приехал бы раньше.
- А почему вы приехали сейчас? – спросила она.
- Из-за моей подруги. – Он посмотрел на Сторм, которая уже шла к ним, целуя темную курчавую макушку. – Она экстрасенс с выдающимся даром находить потерянных детей.