— Еслибъ ты принадлежалъ моему отцу, сказала она мнѣ, то я сдѣлала бы такъ, что онъ не уступилъ бы тебя и за два раза столько, потому что вы христіане всегда говорите неправду и притворяетесь бѣдными, чтобы обманывать мавровъ.
— Можетъ быть и такъ, госпожа моя, отвѣтилъ я, но клянусь Богомъ, я сказалъ и буду говорить правду всѣмъ на свѣтѣ.
— А когда ты уѣзжаешь?
— Я думаю, завтра. Завтра уходитъ отсюда французскій корабль, я хочу отправиться на немъ.
— Не лучше ли тебѣ подождать испанскаго корабля, чѣмъ ѣхать съ французами, они вамъ не друзья.
— Еслибъ я зналъ навѣрно, что корабль изъ Испаніи придетъ, тогда я, быть можетъ, обождалъ бы, но теперь, вѣрнѣе уѣхать завтра. Желаніе увидѣть родимый край и дорогихъ мнѣ лицъ не позволяетъ мнѣ ожидать другого лучшаго случая; если приходится ждать его, то для меня онъ не лучшій.
— Ты вѣрно женатъ, и спѣшишь воротиться — увидѣть жену?
— Нѣтъ, я не женатъ, но далъ слово жениться по возвращеніи на родину.
— А красива та женщина, на которой ты обѣщалъ жениться?
— Такъ красива, что достойно восхвалить ее можно только, сказавши, что она похожа на тебя.
Услышавъ это, отецъ Зораиды добродушно разсмѣялся и сказалъ мнѣ: «клянусь Аллахомъ, христіанинъ, она должна быть очень красива, если похожа на мою дочь, которая всѣхъ красивѣе въ нашей сторонѣ; если не вѣришь мнѣ, посмотри на нее хорошо и тогда повѣришь.» Въ разговорѣ нашемъ съ Зораидой, Аги-Морато служилъ намъ посредникомъ, потому что онъ лучше умѣлъ говорить на этомъ незаконномъ языкѣ, которымъ обыкновенно говорятъ въ тѣхъ странахъ съ христіанами. Зораида же, хотя и понимала его, выражала свои мысли болѣе знаками, чѣмъ словами.
Въ это время въ садъ вбѣжалъ, весь запыхавшись, мавръ, крича во все горло, что четыре турка перескочили черезъ садовую стѣну и рвутъ съ деревьевъ незрѣлые плоды. При этомъ извѣстіи старикъ и Зораида задрожали отъ страха, — мавры боятся турокъ, особенно дерзкихъ турецкихъ солдатъ, обращающихся съ подвластными имъ маврами хуже чѣмъ съ невольниками.
— Ступай, дочь моя, домой и сиди запершись, пока я буду говорить съ этими собаками, сказалъ Зораидѣ Аги-Морато; ты же христіанинъ, продолжалъ онъ, обратившись ко мнѣ, ищи себѣ салата, и Аллахъ да поможетъ тебѣ благополучно возвратиться на твою родину. Я низко поклонился ему, и Аги-Морато пошелъ къ туркамъ, оставивъ меня одного въ Зораидой Притворившись сначала, будто она идетъ домой, Зораида возвратилась ко мнѣ, какъ только отецъ ея скрылся за деревьями.
— Amesi, christiano, amesi, сказала она мнѣ со слезами на глазахъ, что значитъ: ты уѣзжаешь, христіанинъ, уѣзжаешь.
— Да, уѣзжаю, сказалъ я, но только съ тобой. Жди меня въ первую пятницу и не испугайся, увидѣвши насъ въ этотъ день; мы отвезенъ тебя въ христіанскіе края.
Она поняла, что я сказалъ ей, и обвивъ мою шею своей рукой, дрожащимъ шагомъ пошла домой. Судьбѣ угодно было — быть можетъ на нашу погибель, но небо, къ счастію, сохранило насъ — чтобы отецъ Зораиды, успѣвши прогнать турокъ, увидѣлъ, какъ мы шли съ его дочерью; мы тоже увидѣли его. Въ эту роковую минуту, умная Зораида не отняла своей руки отъ моей шеи, а напротивъ, еще больше приблизилась во мнѣ, опустила голову на мою грудь, и поджавъ немного колѣни притворилась. будто съ ней сдѣлался обморокъ. Я, съ своей стороны, показывалъ видъ, будто поддерживаю ее противъ воли. Аги-Морато поспѣшилъ къ намъ почти бѣгомъ и видя дочь свою безъ чувствъ, спросилъ, что съ нею? Ее безъ сомнѣнія напугали эти собаки, сказалъ онъ, не слыша отвѣта своей дочери; и отклонивъ ее отъ моей груди, прижалъ къ своей. Зораида тяжело вздохнула и взглянувъ на меня, сказала мнѣ съ невысохшими еще слезами на глазахъ:
— Amesi, christiano, amesi! т. е. уходи, христіанинъ, уходи.
— Что намъ за дѣло до этого христіанина, отвѣтилъ отецъ, онъ не сдѣлалъ тебѣ ничего дурнаго; а турки ушли уже отсюда. Не печалься же, дочь моя; турки, повторяю тебѣ, ушли туда, откуда пришли.
— Да, господинъ мой, ты правъ, турки испугали ее, сказалъ я Аги-Морато. Но дочь твоя велитъ мнѣ уйти, и я ухожу, чтобы не сдѣлать ей непріятности. Оставайся съ миромъ, и позволь, когда мнѣ понадобится, приходить за травою въ твой садъ, хозяинъ мой увѣряетъ; что такого салата, какъ у тебя, нельзя найти нигдѣ.
— Приходи когда хочешь, сказалъ Аги-Морато, дочь моя не скажетъ тебѣ этого, ее сердитъ видъ христіанина; уйти же она велѣла тебѣ для того, чтобы велѣть уйти туркамъ, или потому, что тебѣ время искать твои травы.
Простившись съ мавромъ я ушелъ отъ него, а Зораида, чувствовавшая на каждомъ шагу, будто у нее вырываютъ душу, отправилась съ своимъ отцомъ. Пользуясь даннымъ мнѣ дозволеніемъ, я исходилъ садъ по всѣмъ направленіямъ, тщательно осмотрѣлъ въ немъ всѣ входы и выходы, сильныя и слабыя мѣста, словомъ все, чѣмъ можно было воспользоваться при совершеніи нашего предпріятія. Возвратившись домой, я отдалъ обо всемъ полный отчетъ ренегату и моимъ товарищамъ, вздыхая о томъ времени, когда мнѣ суждено будетъ увидѣть себя мирнымъ 'обладателемъ клада, ниспосылаемаго мнѣ небомъ въ лицѣ чудесной Зораиды.
Время между тѣмъ шло, и наступилъ, наконецъ, давно желанный для насъ день. Мы рѣшились въ точности исполнить все, по обдуманному заранѣе плану, и самый полный успѣхъ увѣнчалъ наши надежды. Въ первую пятницу, послѣ того, какъ я видѣлся съ Зораидой въ саду, ренегатъ, темною ночью кинулъ якорь. почти противъ того самаго мѣста, гдѣ насъ ждала обворожительная дочь Аги-Морато. Христіане гребцы были уже готовы и оставались спрятанными въ разныхъ мѣстахъ. Бодро и весело ожидали они моего прибытія, нетерпѣливо желая попасть скорѣй на стоявшій передъ ними катеръ. Не зная уговора, сдѣланнаго съ ренегатомъ, они воображали, что имъ придется перебить мавровъ, сидѣвшихъ въ катерѣ, и силою добыть себѣ свободу. Какъ только я показался съ моими товарищами, спрятанные гребцы въ ту же минуту выбѣжали мнѣ на встрѣчу. Городскія ворота были въ это время заперты уже, и никто не показывался въ полѣ. Собравшись всѣ вмѣстѣ, мы стали разсуждать о томъ: отправиться ли намъ сначала за Зораидой, или овладѣть маврскими гребцами? Тѣмъ временемъ, какъ мы разсуждали объ этомъ, пришелъ ренегатъ и пожурилъ насъ за то, что мы теряемъ даромъ самое драгоцѣнное время. Онъ сказалъ вамъ, что прежде всего нужно овладѣть лодкой, потому что заспанные мавры, не ожидая никакого нападенія, не помышляютъ конечно о защитѣ, и слѣдственно справиться съ ними теперь легко и безопасно, а потому уже слѣдуетъ отправиться за Зораидой. Мы согласились съ нимъ въ одинъ голосъ, и не медля ни минуты, отправились къ лодкѣ, ведомые ренегатомъ. Онъ вскочилъ на катеръ первымъ и схватившись за саблю, закричалъ маврамъ по арабски: «не смѣть двинуться съ мѣста, если вы дорожите жизнью.» Въ слѣдъ за ренегатомъ въ лодку вошли почти всѣ христіане. Нерѣшительные мавры страшно перепугались, услышавъ грозное приказаніе своего начальника; и никто изъ нихъ даже не подумалъ взяться за оружіе; такъ что мы перевязали ихъ безъ малѣйшаго затрудненія, грозя пронзить насквозь остріемъ нашихъ мечей каждаго, кто рѣшится крикнуть. Перевязавши мавровъ, половина христіанъ осталась въ лодкѣ сторожить плѣнниковъ, а я съ другою половиною и съ ренегатомъ, шедшимъ и теперь впереди, отправились въ садъ Аги-Морато. Мы отворили садовые ворота такъ легко, какъ будто они вовсе не были заперты, и въ глубокой тишинѣ. не разбудивъ никого, приблизились къ жилищу прекрасной мавританки. Зораида ждала насъ у окна, и услышавъ чьи-то шаги, спросила: христіане ли это? Я отвѣтилъ да, и добавилъ, что ей остается только сойти въ низъ Не колеблясь ни одного мгновенья, не отвѣтивъ мнѣ ни слова, она сошла внизъ, отворила дверь и явилась передъ нами въ такомъ сіяніи красоты и драгоцѣнныхъ каменьевъ, что словами выразить этого невозможно. Я поспѣшилъ поцаловать ей руку, ренегатъ и двое моихъ товарищей сдѣлали тоже самое, а за тѣмъ и остальные христіане, не знавшіе о томъ, что сдѣлала для насъ Зораида, тоже поцаловали у ней руку. Такимъ образомъ всѣ мы, какъ будто благодарили и признавали ее нашей освободительницей. Ренегатъ спросилъ ее по арабски, въ саду ли ея отецъ?