— Я ничего не могу, я только проводник, — сокрушался Ганя, — Они слушают, но не слышат, а если слышат, то не слушаются. А слушаются-то лишь внешне, противясь сердцем, а велено «не казаться, а быть»…
Больной добровольно приходит в лечебницу, ложится на операционный стол, Ганя берёт скальпель, отсекает опухоли зла, делает переливание крови, но это ещё ничего не значит. Зло даёт метастазы, иногда более страшные, — обычная кровь тут не поможет.
«Сие есть Кровь Моя Нового Завета, еже на вы и на многие изливаемая во оставление грехов»… По вере, молитве, жалости и любви священника хлеб и вино превращаются в их сосудах, артериях не в обычную кровь, а Божественную. Всесильное исцеляющее чудо…
«Примите, ядите…» — Почему они не исцеляются? Я, наверное, ничего не могу, я непроницаем для Света, я плохой пастырь…
Потом Ганя каялся в грехе малодушия и уныния.
Иоанна, как могла, утешала, ободряла, внутренне содрогаясь от сознания, сколько тайной мерзости приходится выслушивать каждый раз отцу Андрею. И не просто выслушивать, но брать на себя ответственность за отпущение греха, за выбор лекарства; и принимать единственно правильное решение, и давать один верный совет, находя ключ к каждой душе.
«Среди лукавых, малодушных, больных балованных детей…» И за каждого отвечать перед Богом — для него это было предельно серьёзно. А ведь порой приходилось иметь дело просто с любопытствующими, желающими побеседовать с подавшимся в монахи известным художником…
Так или иначе, число чад отца Андрея стремительно росло, что явилось, разумеется, поводом для недовольства властей и соблазном для других священников. Ганя буквально валился с ног и таял день ото дня от нервного истощения. Он вдохновенно служил литургию, признаваясь, что иногда теряет сознание от ощущения близкого присутствия Божия и собственной тьмы перед Огнём… А ведь кроме литургии — молебны, панихиды… Мёртвые, за которых он тоже отвечал, по-церковному усопшие. И отвечал за хор из прихожан, ездил причащать больных и умирающих, венчал и крестил, помногу молился, спал по четыре-пять часов…
Она каждой клеткой чувствовала, как ему тяжко порой приходилось на этом костре, перед Престолом Господним, молилась за него слабой своей молитвой и больше ничем не могла помочь…
Итак, она приезжала очень рано с набитыми сумками, в непривычно длинной, вместо обычных джинсов, юбке, в завязанном под подбородком платке и стояла незаметно где-нибудь в уголке во время исповеди, литургии, причастия, молебна, панихиды… Потом вместе со всеми подходила к кресту.
— Иоанна…
Поговорить им почти не удавалось — после службы выстраивалась уже во дворе длинная очередь к батюшке по личным вопросам, их безуспешно разгоняли послушницы при церкви — мол, имейте совесть, дайте батюшке отдохнуть, пообедать хотя бы, он тоже человек… И наконец, уже у дверей трапезной, Иоанна передавала ему сумки — сначала просто с едой, потом с распечатанными религиозно-познавательными брошюрками, которые она по его заданию размножала, иногда составляя сама для его духовных чад — тогда такая литература практически отсутствовала и была недоступна. Главы из различных источников: о Боге, вере, грехе, посте, молитве, христианской жизни, о таинствах. Как готовиться к исповеди и причастию, о Кресте, о смерти, о православных праздниках.
Как-то незаметно эти брошюрки стали её основным делом, главным наполнителем лужинских дней. Служить Богу, помогая отцу Андрею сеять «разумное, доброе, вечное». «Если б навеки так было», — мечтала она, поджидая Ганю на скамье перед трапезной. Он возвращался с пустыми сумками — провизия отправлялась на общий стол, литературу Ганя прятал в келье и потом раздавал потихоньку. Религиозно-издательская деятельность весьма не поощрялась, в общине Глеба уже были крупные неприятности. Приходилось соблюдать предельную осторожность. Иоанну эта конспирация даже развлекала, все подобные запреты казались нелепыми, по-детски глупыми. Режим представлялся вечным, народ жил своей ребячьей жизнью, весело и беззлобно поддразнивая власть. «Ну, заяц, погоди!», «А ну-ка, отними», «Я от дедушки ушёл», «А нам всё равно…» По возможности сачковали, приворовывали, ходили в гости, спивались потихоньку. Техническая интеллигенция вкалывала и сачковала в бесчисленных НИИ, поругивая тупость и инертность вышестоящих органов, гуманитарная — митинговала на кухнях, потихоньку развратничала и тоже спивалась. Некоторые подались в модные восточные религии — буддисты, йоги, кришнаиты. Те же, кто преодолев гордыню и побратавшись с церковными бабулями вернулись в православие, — не умели верить сердцем, их «лжеименный» разум требовал доказательств, знаний и свидетельств. В основном, для них-то и составляла Иоанна свои брошюрки, одновременно убеждая и себя, укрепляя и свои шаткие религиозные догмы. Долгими лужинскими вечерами, обложившись литературой, она вела увлекательный разговор с Небом, спрашивая и получая ответы, стучала машинка, щёлкал скоросшиватель, брошюрки укладывались плотным слоем на дно сумок, сверху — банки. Ганя относил сумки в келью и возвращался с одной — сумка в сумке. А в целлофановом пакете, засунутом в пустую трёхлитровую банку — инструкция и деньги, кому позвонить, что и по какому адресу раздать нуждающимся и т. д. Это подполье ей ужасно нравилось… Хотя она и понимала, что всё может плохо кончиться. Первое время деньги на благотворительность были лично ганины и общинные, потом она присоединила к ним и часть своих, вырученных за цветы. Для многодетных, больных, просто попавших в беду. «Ой, доченька, погоди, скажи хоть кого благодарить?.». — «Господь послал, бабуля…» Ей нравилось, как они неумело крестятся, распечатывая пакеты с рождественскими дарами, с каким детским восторгом извлекают оттуда какой-либо вкусный и полезный дефицит, и комната по-новогоднему пахнет мандаринами, навевая воспоминания о первых послевоенных подарках. И о преодоленном ею запретном плоде, о котором вспоминать было нельзя, да она и не вспоминала. Всё это было будто из другой, не её жизни, а в нынешней она развозила рождественские подарки на стареющем своём жигулёнке и рассказывала, что дед Мороз — это тот самый святой Николай Угодник, которого даже студенты просят послать на экзамене счастливый билетик. Санта-Клаус, святитель Николай.
Однажды он ей даже приснился, промелькнувший в безликой толпе старец в кумачовой мантии, с белоснежной метелью волос, похожей на ганину, к которому она рванулась в восторге, догнала, прося благословения. Старец возложил ей на голову легкоснежную свою руку и вздохнул печально:
— Веры в тебе маловато…
Наверное, так и было, иначе зачем бы ей снова и снова искать разумом доказательства бытия Божия? Она тешила себя мыслью, что ищет — для других. Находила, несколько часов была счастлива и… искала новое. Их, этих доказательств, уже набралось около десятка, и это не считая всяких чудесных с ней происшествий, совпадений и волшебных снов — цветных, полных тайного высокого смысла. Впоследствии сбывшихся, направляющих, предупреждающих. Она рассказывала их лишь Гане или отцу Тихону, который вместе с ней восхищался, ужасался, толковал… Один он знал и об её подпольной деятельности, знал и благословил. И для него она иногда готовила брошюрки.
Он опасался лишь их встреч с Ганей — «смотри, Иоанна, враг силён!.». Но в том священном благоговении, с которым она смиренно, как все, прикладывалась к руке отца Андрея, подходя под благословение, не оставалось места для плоти — всё сгорело тогда, в лужинском саду, смыло ливнем. В толпе атакующих прихожан ей удавалось перекинуться с ним лишь несколькими словами. Его караулили часами, как какую-нибудь эстрадную диву — обожали, ревновали, ссорились, интриговали. Чего тут было больше, неосознанного греха, религиозной экзальтации, жажды чуда, тайны? Кто знает… Но ничего не поделаешь, на земле где огонь, там и чад. Они боготворили батюшку, ловили каждое слово, потому что именно через него действовал Господь. И ждали от него чуда, спасения, помощи…
Иоанна смотрела, как он подолгу стоит в тоненькой, развевающейся на ледяном ветру рясе посреди двора, окружённый этой жаждущей толпой, не внемлющей увещеваниям послушниц: «Отпустите, окаянные, батюшку, вы вон все в польтах, а он окоченел поди…» И однажды собственноручно, в первый и последний раз, связала под руководством знакомой цветочницы толстенный длиннющий свитер из мягкой тёмносерой шерсти горной козы, который едва поместился в сумке. Она побыстрей всучила ему сумку и удрала трусливо, сославшись на занятость. И когда в следующий приезд увидала его в окружении прихожан на морозном ветру уже в её свитере под рясой — просто в меру упитанный батюшка, высокий воротник надёжно защищает шею, кожа уже не напоминает некондиционного цыплёнка по рубль шестьдесят за килограмм… Вот оно, счастье. Отстоять службу, перекинуться несколькими словами и пожеланиями, приложиться, как все, к благословляющей руке. Бесконечно мало и бесконечно много.