Служение обществу не в Боге — идолопоклонство. Но те, кто строили, выращивали хлеб, лечили, учили, одевали, защищали, сеяли «разумное, доброе, вечное», вершили дела любви и милосердия, являлись тем самым творческими помощниками Создателя.
«Вечные начала — ценности, реализованные в субъективном духе».
ЦИВИЛИЗАЦИЯ зачата во грехе.
Народная масса имела когда-то свою культуру, основанную на религиозной вере. Цивилизация же вместо веры в Истину предложила лишь мифы и символы — национальные, социальные, классовые и т. д. Служение им — идолопоклонство.
Страх, поклонение — не этого хочет от нас Творец, не дастся нам ни чуда, ни знамения. Даже не вера важна, ибо «и бесы веруют и трепещут». Нам нужно принять ПУТЬ Христа, признать и полюбить ПУТЬ, ИСТИНУ И ЖИЗНЬ, то есть отдать сердце Слову Любви, спасающей падший мир. Отдать не Властелину Вселенной, не Высшему Разуму, а жертвенной, ради нас распятой божественной любви, разделившей с нами все муки рождающейся новой Жизни — Нового Адама. Красоте и высоте Замысла Творца о грядущем Царствии, утверждённого кровавой печатью страданий Сына. Только отдав Сыну сердце, мы сможем жить в мире, где «все за всех».
ТВОРЧЕСТВО есть бунт против объектности мира, против царства необходимости.
Суть идолопоклонства — средство превращается в цель. Между тем как всё в этом мире — лишь средства, орудия Света или тьмы. Спасти или погубить. Включая науку, культуру, саму цивилизацию. Если Небу будет угодно продлить историческое время, чтобы свершилась РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ — новая цивилизация должна явиться средством спасения.
КУЛЬТУРА призвана стать мостом, радугой между многонациональным и невоцерковлённым народом и Небом, воздействуя на душевную жажду Красоты и Истины всем многоцветьем красок, — в отличие от церкви, пробуждающей ДУХОВНОСТЬ, ДУХ.
В условиях смертельной схватки Света с тьмой, особенно в последние времена, нет права у слова, «полководца человечьей силы» — услаждать и почивать. Когда самые высокие идеи берёт на вооружение похоть — наступает коллапс.
Не «моральное удовлетворение», а «духовное удовлетворение».
Смысл смирения — стать проницаемым для Света, гордыня — запертый изнутри сейф, наполненный тьмой.
О Сталинском стремлении к власти. Нынешние вожди не устают «якать». Иосиф же почти не употреблял слово «Я» и даже о себе говорил в третьем лице: «товарищ Сталин». Он фанатично служил Делу, начисто забывая о себе и требуя того же от других.
Власть ему была нужна, чтобы «собрать расточенное», а нынешним — урвать побольше для себя и своего клана.
Вопрос смысла жизни: просадить, спустить свою жизнь в казино, как безумный игрок, или «беспробудно прохрапеть» своё время, или положить в банк на вечный счёт… Когда глубинное ведение в тебе свидетельствует, что удалось перевести в вечность своё время, это и есть «Царствие Божье внутри нас». Бывает и ад внутри, о котором «красный мученик» Николай Островский сказал: «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое». Если мир исходит к чему-то злобой — значит, это близко к Небу. Всё, что «восходит», вызывает ненависть.
Господь осыпал её тогда незаслуженными милостями. Вскоре иеромонах отец Андрей, бывший в миру художником Игнатием Дарёновым, начал исполнять требы в небольшом, но весьма известном подмосковном храме. Из Лужина туда легко можно было добраться электричкой и загородным автобусом. Иоанна наведывалась с набитыми сумками лужинских даров — солёных огурцов, квашеной капусты, варенья, ягод и фруктов — в летнее время, а то и просто с банкой рыночного творога или каким-то удавшимся домашним блюдом /кроме, разумеется, скоромных в пост/. Она, прежде ненавидевшая любую суету вокруг еды, испытывала блаженство при мысли, что готовит для Гани /конечно, плюс вся братия — принесённые прихожанами дары сразу же выставлялись на общий стол/. За щедрые дары её привечали обслуживающие храм матушки и называли «походной кухней».
Иоанна приезжала по будням с первым автобусом, но как бы рано она ни приехала, в исповедальне уже поджидал народ — религиозное возрождение семидесятых-восьмидесятых, скандально-популярная репутация знаменитого художника, эмигранта и теперь монаха, вернувшегося из капиталистического изобильного рая, чтобы служить Богу… Поначалу так объясняла себе Иоанна этот растущий ажиотаж вокруг нового батюшки. Но подслушанные разговоры ничего не понимающих в живописи и эмиграции простых прихожанок свидетельствовали об отце Андрее — молитвеннике, прозорливце и строгом постнике /как ни пыталась помешать последнему мнению Иоанна неуёмной своей стряпнёй/, требовательном жёстком наставнике. Сгорая сам, отец Андрей, считающий отныне небесным своим покровителем великого Андрея Рублёва, желал того же огня от духовных своих чад. Те стонали, но терпели. Число богато одетых дам, интеллигентов «на колёсах» и в дублёнках, среди которых попадалось немало знакомых лиц, росло день ото дня, оттесняя туземных бабулек, чем те были крайне недовольны. Поначалу их смиренно пропускали вперёд, побаивались, но потом пришельцы освоились и всё это стало напоминать пусть молчаливо-печальную, но всё же очередь. Многоликая советская толпа, блудные дети, наперебой тянущие руки к хлебу Небесному, к благодатному батюшке, похожему на подстреленного ворона своим будто нависшим над исповедником чёрным оперением. То — будто в бессильной смертной муке лежащими на аналое руками-крыльями, упавшим на руки лицом под сугробом как-то разом поседевшей, но по-прежнему пышной гривы, потом сугроб оживает, отец Андрей что-то говорит, иногда невыносимо долго, слышен лишь неразличимо-тревожный, как азбука Морзе, пульс слов… Опять чёрное крыло оживает:
— Да простятся чаду Георгию грехи его…
Мелькнёт то умилённо-счастливое, заплаканное, то пунцовое, обожжённое стыдом, то потерянно бледное от волнения лицо продирающегося к выходу исповедника, толпа выталкивает его из исповедальни, как пар под давлением, и каждый продвигается еще на шаг ближе к цели. И вот уже снова чёрный ворон, как подстреленный, падает на аналой, чтобы опять погрузиться во мрачные смрадные отстойники человеческой души, иной раз впервые пришедшей на исповедь, как и Иоанна когда-то. Впервые за десятки лет. Самое тёмное, злое, грязное, порой скрытое в помыслах, неосуществленных намерениях — дно души, преисподняя обрушивались на склонённую Ганину голову. Покорно, как перед гильотиной.
Каждый раз — гильотина — как-то он признался ей в этом:
«Господи, что же они творят!.. Самые умные, самые лучшие, самые надёжные — как страшно и неожиданно падают!.». — Ганя едва не плакал — невидимый для посторонних глаз в глубине опустевшего церковного дворика, и потрясённая этой вдруг прорвавшейся плотиной то ли слабости, то ли Любви, Иоанна сокрушалась вместе с ним над чьим-то падением… Она-то знала это смертельно притягивающее к краю бездны объятие злого помысла. Так жутко и сладко манят рельсы под приближающимся поездом. Она вспомнила уже, казалось бы, поросшую быльём гибель Лёнечки, их с Денисом многолетний детективный сериал… Каждый — потенциальный преступник, убийца, каждый носит в душе замедленную мину первородного греха, нужны лишь определенные условия, соблазны, чтобы она сдетонировала… Или включились противостоящие греху силы, защитные механизмы. Никто не может судить другого, не побывав в шкуре того другого. На его дыбе, на его костре. Так сказал простивший её Денис.
Лишь Господь, только Он — настоящий судья. Лишь у Сына — скреплённое кровью право…
Так и прошептал в ту минуту силы или слабости Ганя:
«Прости им. Господи, не ведают, что творят». Он не мог их исцелить, мог лишь молиться за них, выслушивать и отпускать грехи, любить и жалеть, несмотря на их безобразие, перевязывать раны, иногда резать по-живому… Но был лишь посредником, через которого передавалась исцеляющая сила благодати Божией.