— Я сделала это. Неужели сделала?..
Чьи-то голоса, прикосновения, отзывающиеся всё той же «не её» болью. Пятна озабоченных, но чаще любопытных лиц, носилки, ослепительная лампа над головой…
Как душно, дышать всё труднее. Скрипят доски под её шагами, хотя ног своих она не чувствует. И что-то всё это напоминает, очень давнее и страшное. Этот деревянный коричневый прямоугольник, к которому она неотвратимо приближается. Четыре ромба с облупившейся краской, криво прибитая ручка…
Она задыхается, бороться нет больше сил. Дверь открывается медленно, Иоанну втягивает в неё, как в аспидную воронку. Чёрная вода пополам с чёрной глиной склеивает глаза, нос, губы…
Дверь гулко захлопывается.
Есть только последняя мысль Иоанны. Остановившаяся, как стоп-кадр.
Отчаянное: «Вот и всё». Навеки заевшая пластинка.
Вечная Иоанна-мысль по имени «Вот и всё». Конец фильма, где она сыграла свою жизнь. Гаснет свет, зрители расходятся по домам. Все, кроме неё.
Навеки замкнутое на себя богооставленное сознание, существующее лишь само для себя. Вот что такое ад. Ни раскалённых сковородок, ни небытия. Лишь бессмертная кромешная мысль, что уже никогда нечего не будет. И что где-то есть Вечное и Прекрасное «ВСЁ», от которого ты навеки отлучена.
— Иоанна…
Даже не голос, а тоже мысль. Но не её, а прозвучавшая в ней, как некий код, сигнал, поворот ключа… От чего, казалось, навеки заполонившая её тьма вдруг стала светать, рассеиваться, побеждаемая неким новым состоянием, названия которому Иоанна не ведала, но которое стремительно нарастало.
Трепетные, пульсирующие, как сердце, сполохи снежно-жаркого сияния… Девственно-чистый, ослепительно-белый, бесстрастный и одновременно огненно-испепеляющий — Огонь, какого не бывает на земле.
Очищающий, всё переплавляющий — не статика, а вечное движение, биение невидимого животворящего Сердца. Основа основ, начало начал, альфа и омега…
Она поняла, почему Он никак не давался Гане, Свет Фаворский — преобразующий, несущий Жизнь всему и вся. Это не был свет в земном понимании, а таинственно-дивный Поток нездешней энергии, воскрешающей и живящей.
«Где первообразы кипят. Трепещут творческие силы»…
Здесь священнодействовало, всё преобразуя пламенной и жертвенной Любовью, само Божество, сама Истина. Горнило подлинного Бытия едва приоткрыло завесу, сияя россыпью созвездий, мелодией отвоёванных у хаоса созвучий, преодолевших пространство идеальных конструкций; тьмы, гибнущей в костре невиданных красок. И легкая слитная поступь неразлучной неделимой Двоицы, прогуливающейся среди роскошных тропиков новорожденных остывающих миров… Вечно влюблённой и вечно юной.
О, как рванулась туда душа! В то время, как всё тёмное в ней, злое и лукавое спасалось в панике, казалось, раздирая пополам её изнемогающее от этого разделения «Я». Иоанна-полутьма, одновременно жаждущая и страшащаяся. Огонь Спасающий и Воскрешающий — она вдруг прозрела, что страшен он лишь для тьмы.
«Каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть.
А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасётся, но так, как-бы из огня». /1-е Кор.3:13,15/ Иоанна-мысль вспоминала слова апостола Павла, а животворящий снежно-огненный поток мчался мимо, обтекая её — туда, где «Всё Хорошее, Всегда и Везде». Свет Фаворский — божественный образ Бытия, вдохновенное Творчество, преображающее смерть в Жизнь. Он открывал ей свои тайны. О том, что люди — разбросанные по земле семена вечности, которым надо укорениться в небесном. Умереть в тленном, во времени, чтобы прорасти в бессмертие.
Что человеки — капилляры, нервы, сосуды, по которым струится Божественный Поток, творя Жизнь. Что они — проводники Её, сотворцы, соучастники этого великого таинства — вечно гореть в святом снежно-огненном движении, неся и созидая Жизнь. Каждым биением сердца, каждым делом и словом нести и сотворить Бытие Подлинное. Всё мёртвое, непроницаемое отбрасывается во тьму. Таков закон жизни во имя Жизни.
«Рождённое от плоти есть плоть, а рождённое от Духа есть Дух.
Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше.
Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа». /Иоан. 3: 6–8/
Поток Животворящий мчался, обтекая её, — из Себя, через всё и в Себя, Иоанна-мысль прозревала, казалось, таинственно-глубинное биение Его Сердца — жертвенной любви, извечно и добровольно посвящённый всецело этому животворению, спасению, преображению, воскрешению всего и вся. Всякой гибнущей твари, взывающей о помощи.
И вдруг впервые ощутила слабый, едва слышный стук собственного сердца и поняла, что ещё жива. И что этот ее едва различимый пульс чудесным непостижимым образом связан с извечно преодолевающим хаос ритмом Единосущного и Нераздельного.
«Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.
В нём была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». /Иоан. 1:3–5/ И чем больше она вмещала, прозревала уже не только мыслью, но и едва бьющимся сердцем, дивный пульс, ритм, биение животворящего Слова в неземной симфонии Вечного Созидания — радуг, аккордов, идей и свершений, чем больше трепетала, рвалась туда душа в неистовой жажде одновременно гибели и рождения, тем явственней сознавала в ужасе свою зажатость, закупоренность. Мельчайшего, но уникального по Замыслу капилляра, не оправдавшего своего предназначения, заполненного полутьмой… Принять, обогатить, пронести, как эстафету, через земную жизнь — и передать дальше… Не проводник, не сопричастник, не сотворец. Препятствие. Животворящий поток, встретившись с непроницаемостью, обтекает её и несётся дальше, мимо… Препятствие, балласт, тромб…
Она не исполнила своего призвания, предназначения! Там, в историческом времени, остался чистый лист бумаги и открывшаяся когда-то строчка из пророка Иеремии: «…напиши себе все слова, которые Я говорил тебе, в книгу». Мысль о девственно-чистом листе бумаги впервые не вызвала отвращения…
Она должна вернуться! Иоанна-мысль стала Иоанной-волей, Иоанной-молитвой: «Господи, дай исполнить Волю Твою…» Соответствовать ПРИЗВАНИЮ. Не позволить потоку, дару Жизни в тебе загустеть тромбом… Не прервать цепь, передать эстафету. «Исполнить долг, завещанный от Бога»…
Что было прежде? Она услыхала ли эту Высшую Волю о себе, или сама попросилась добровольцем, вооружённая словом?
Или всю жизнь ждала этого приказа, ждала изначально, ибо по законам как земной, так и небесной драматургии висящее на стене ружьё должно выстрелить? А записавшийся добровольцем — или воин или дезертир…
«Напиши, что Я сказал тебе, в книгу»…
«Дай исполнить Волю Твою», «Да будет Воля Твоя», — прежде всего наша воля содержится в этой молитве, наша дарованная Творцом свобода. Воля исполнить Волю.
— Встань, Иоанна…
Тамбур теперь был расцвечен трепетно-живыми сполохами того самого Света Невечернего, «невозможной Мечты» художника Дарёнова. Брошенный старый веник зеленел клейкой майской листвой, ожил и благоухал букет засохших прошлогодних пионов. Воскресла давным-давно обглоданная в паутине бабочка, расправила солнечно-рыжие крылья и стала биться в пыльное подслеповатое оконце над входной дверью с ромбами, за которой пряталась удравшая тьма.
Именно туда, в тёмное будущее, жаждала вернуться сидящая на пыльном дощатом полу давно снесённого дома ожившая, как и эта бабочка, Иоанна. Хоть и ждали её за дверью напротив и спасающие мамины руки, и ещё живой отец, и бабка Ксеня, и счастливое послевоенное детство…
— Встань, Иоанна, — снова тихо и властно прозвучало в ней. От кого-то, или от неё самой — не имело значения. Воля творить Волю.
— Встань и иди…
Она выпрямилась. Оттолкнувшись от стены, сделала шаг другой… Вернулась боль, с каждым движением всё острее, невыносимее. Боль по имени Иоанна. Но ещё невыносимее был страх не дойти.