Рассказ о жалком подарке этих людей и о том, как они этот подарок расхвалили

Когда я вернулся к себе в дом, в знак гостеприимства мне прислали подарок. Он был отправлен сначала в дом кади. Затем кади послал его вместе со своими людьми в дом Ибн ал-Факиха. После чего Ибн ал-Факих поспешно, с босыми ногами, вышел из своего дома и вошел ко мне и сказал: «Вставай! Тебе принесли посылку от султана и его подарок». Я встал. Я думал, что это почетные одежды и деньги. И вдруг оказалось, что это три круглые лепешки, кусок говядины, зажаренной на масле гарти, и тыква, в которой было кислое молоко. Когда я увидел все это, я рассмеялся и долго удивлялся скудости их ума и их неумеренному прославлению таких жалких вещей.

Рассказ о том, что я сказал султану после этого, и о том, как он меня облагодетельствовал

После присылки этого подарка я пробыл в Малли два месяца, на протяжении которых мне ничего не присылали от султана. Но вот пришел месяц рамадан. За это время я ходил в то место, где происходили аудиенции, сидел с кади и хатибом, разговаривал с переводчиком Дуга. Последний сказал мне: «Обратись к султану, а я за тебя объясню то, что нужно». В первые дни рамадана султан давал аудиенцию, и я встал перед ним и сказал: «Воистину, я путешествовал по разным странам света и встречался с их царями. В твоей стране я уже четыре месяца, но ты не обошелся со мной как с гостем и ничего не подарил мне, так что же я смогу сказать о тебе другим султанам?» Султан же ответил: «Подлинно, я не видел тебя и ничего не знал о тебе». Тогда встали кади и Ибн ал-Факих, и ответили ему, и сказали: «Он уже приветствовал тебя, и ты посылал ему угощение». Тогда он приказал выделить для меня дом, в котором бы я поселился, и содержание, которое бы мне шло. Затем в двадцать седьмую ночь месяца рамадана он раздал кади, хатибу, факихам милостыню, которую называют аз-закат. Вместе с ними он дал мне три мискаля с одной третью, а при моем отъезде подарил еще сто мискалей золота.

Рассказ о приеме (султана), который он дал в своей кубе

У султана есть высокая кубба, дверь в которую находится внутри его дворца. Он сидит в ней большую часть времени. В куббе со стороны мешуара есть три сводчатых окна с деревянными решетками. Их деревянные части покрыты листками серебра. Под ними же три других окна, покрытых листками золота или позолоченного серебра. На ее окнах занавески из грубой ткани. Когда бывает день его приема, занавески в куббе поднимают, и становится известно, что султан будет сидеть там. Когда он начинает заседать, через решетку одного из окон выкидывают шелковый шнурок, к которому привязан египетский полосатый шелковый носовой платок. Когда люди видят этот платок, они начинают бить в барабаны и дуть в трубы.

Затем из ворот дворца выходит примерно триста рабов. Из них одни несут в руках луки, у других в руках — маленькие копья и щиты. Те, кто с копьями, становятся справа и слева, а те, что с луками, садятся так же. Затем приводят двух оседланных и взнузданных коней и двух баранов. Говорят, что они помогают от дурного глаза.

Когда султан садится, поспешно выходят трое рабов из числа названных и зовут его заместителя Канджа Муса. Затем приходят фа-рарийа,[229] а это эмиры. Приходят также хатиб и законоведы и садятся справа и слева перед рабами с оружием.[230] Толмач Дуга становится перед дверями мешуара. На нем в это время бывают надеты великолепные одежды из аз-зардханы и других тканей. На голове у него чалма с красивой каймой. Они умеют накручивать чалму исключительно красиво. Дуга опоясан мечом в золотых ножнах. На ногах у него сапоги и шпоры. В этот день сапоги надевает только он. В руке у него два маленьких копья. Одно — из золота, другое — из серебра, а наконечники — из железа.

Воины, правители, отроки,[231] люди племени массуфа и другие люди сидят снаружи мешуара, на широкой улице с деревьями, которая там есть. Перед каждым фарари расположены его воины, с копьями, луками, барабанами и трубами. Трубы их изготовлены из слонового бивня, а музыкальные инструменты — из тростника и тыкв. В инструменты бьют небольшими деревянными палочками, и инструменты издают удивительный звук. Каждый фарари имеет колчан, висящий у него между лопаток, в руке лук, и он сидит верхом на лошади. Воины его частью пешие, частью верховые. Внутри мешуара, под окнами, стоит человек. Если кто желает что-нибудь сказать султану, он говорит с Дуга, а затем Дуга говорит с человеком, стоящим под окнами, и уже этот человек говорит с султаном.

Рассказ о приеме, который (султан) проводит в мешуаре

В некоторые дни султан устраивает приемы в мешуаре. Там под деревом есть широкая площадка — мастаба с тремя ступеньками по периметру. Они называют ее ал-панпи.[232] Ее застилают шелком, раскладывают на ней подушки и валики, и над нею поднимают балдахин в виде полусферы, напоминающий куббу из шелка. Над этим навесом укрепляют золотую птицу размером с сокола. Султан выходит из дверей, что в углу дворца. В руке у него лук, за спиной колчан, а на голове маленькая золотая шапочка, укрепленная золотой лентой, концы которой тонки и напоминают ножи. Их длина побольше шибра. Чаще всего он одет в красную джуббу из ромейской ткани, покрытой ворсом, которая называется ал-мутанфас. Перед султаном выходят певцы, в руках у которых золотые и серебряные канабир, а позади него примерно триста вооруженных рабов. Султан идет тихим шагом и очень медленно, иногда даже останавливается. Когда он доходит до ал-панпи, он останавливается, оглядывая людей. Затем он медленно поднимается (на панпи), так же как хатиб поднимается на мимбар, и когда он садится, начинают бить в барабаны и играть на рогах и трубах. В этот момент выбегают три раба и зовут ан-на'иба и ал-фарарийа. Те входят и садятся. Затем приводят двух коней и вместе с ними двух баранов. Дуга становится перед дверями, а остальные люди на улице под деревьями.

Рассказ об уничижении суданцев перед своим царем и о том, как они посыпают себя пылью, чтобы показать уважение к нему, а также о других их обычаях

Из всех людей суданцы более чем кто-либо выказывают покорность своему царю, и у них уничижение перед ним сильнее, чем у кого-либо. Они клянутся его именем, говоря: «Манса Сулайман — ки». Когда царь зовет кого-нибудь из них, находясь на приеме в куббе, — о которой мы рассказали — тот, кого он позвал, снимает с себя одежду и надевает вместо нее лохмотья, снимает свою чалму и надевает грязную шешийю. Он входит, подняв свою одежду и свои штаны до половины голени. В таком виде, смиренно и униженно, он выступает вперед и, подойдя, сильно ударяет своими локтями по земле. Затем он останавливается в позе человека, который совершает рак'ат, и слушает слова царя. Когда же кто-нибудь из них поговорит с султаном и султан ответит ему, этот человек снимает с себя одежду и посыпает себе землей голову и спину, точно так же, как человек, совершающий омовение, поливает себя водой. Я очень удивлялся тому, каким образом пыль не ослепляет им глаза?!

Когда султан во время своего приема говорит речь, все присутствующие снимают с голов свои чалмы и внимают его словам. Бывает иногда, что кто-нибудь из присутствующих встает перед султаном и напоминает ему о том, что он сделал у него на службе, говоря: в такой-то день я сделал то-то, а в такой-то день я убил такого-то человека. Те, кто знает это, подтверждают его слова. Их подтверждение заключается в том, что кто-нибудь из них натягивает тетиву своего лука, а затем отпускает ее так же, как он делает, когда стреляет. И если султан скажет тому, что «ты прав», или благодарит его, то он снимает свою одежду и посыпает себя пылью. Среди них это признак хорошего воспитания.

вернуться

229

В издании Д добавлено: «фа' с фатхой» (t. 4, р. 404).

вернуться

230

В тексте Ибн Баттуты употреблено персидское слово, происходящее от ед. ч. силахдар, что по-персидски значит «оруженосец» (букв, «имеющий оружие»), чем и объясняется перевод Д. (porteurs d'armes ou ecuyers — t. 4, p. 404). Мы отказываемся от такого перевода, так как он привносит ассоциации, связанные с европейской историей, хотя буквально он и ближе к оригиналу.

вернуться

231

В издании Д — «фитиан».

вернуться

232

В издании Д добавлено: «первая буква ба', которое произносится как ”п” с фатхой, а вторая с кесрой, между ними — нун с сукуном» («penpi», t. 4, p. 405).