Он идет на вокзале, прикидывая по дороге, куда бы лучше поехать. Разумнее всего, конечно, в Сибирь. Построить в тайге шалаш и питаться кедровыми орехами. Или лучше вырыть глубокую пещеру и в ней спать. Пещера должна быть просторной, а вход в нее узкий, чтоб не пролез таежный медведь. Если б у Верещагина было ружье, то, пожалуйста, пусть пролазил бы. Верещагин его бы застрелил и питался медвежатиной. Ну, а поскольку ружья нет, то пещера должна быть для медведя недоступной. Верещагин в нее – нырк, а медведь не может, уши мешают.
Верещагин так громко ликует по поводу медвежьей неудачи, так звонко смеется над опростоволосившимся лопоухим медведем, что некоторые из прохожих меняют направление и идут за ним следом.
Среди них – желающие развлечься за счет Верещагина, они надеются на еще какие-нибудь смешные выходки, но кое-кто руководствуется соображениями более высокого рода; например, один подходит к Верещагину и говорит: «Друг, у меня рубль тридцать. А сколько у тебя?» – то есть, говоря обобщенно, предлагает Верещагину выпить с ним вскладчину.
«Я тороплюсь на вокзал»,- ответствует Верещагин и убыстряет шаг: ему кажется, что нужный поезд вот-вот отойдет.
Но через два-три квартала он решает, что сначала лучше сходить в кино – как раз и кинотеатр рядом, сто лет он не был в кино, даже не знает, что за фильмы нынче показывает,- в кармане мелочи столько, что Верещагин выгребает полную горсть, он восторженно кричит: «Ого!», но направляется не в кассу кинотеатра, а к будке телефона-автомата, откуда звонит директору института и говорит ему: «Меня нельзя засадить в сумасшедший дом, моим именем названа детская игрушка».
Однако после этого он все же покупает билет в кино. В фойе сумрачно и безлюдно: лето, день солнечный, охотников сидеть в темном зале мало. Посреди фойе вавилонским зиккуратом возвышается эстрада, на ней барабан и больше ничего. Будь здесь барабанные палочки, Верещагин ударил бы в барабан. Но палочек нет – их унесли или потерялись. Может быть, украли.
Верещагин вдруг вспоминает Бэллу, на этот раз воспоминание о ней вызывает не горечь, а совсем другое- очень приятное- чувство. «Господи, Боже мой,- говорит Верещагин, обращаясь к Господу Богу своему,- как я тебе благодарен за то, что ты в свое время так сильно огрел меня оплеухой Бэллиной лжи!» И к самой Бэлле обращается он сейчас с небольшой прочувствованной речью: «Разве без тебя я смог бы создать Кристалл? Каким великим человеком я сделался, твоей оплеухой переболев!» Он возмущается, что здесь, в этом кинотеатре, находит возможным обходиться без музыки, и желает немедленно высказать это возмущение: стучит в дверь с табличкой «Директор» и, войдя, отчитывает сидящую там женщину, говорит, что это очень нехорошо, когда в кинотеатре есть эстрада, есть барабан, но нет палочек и вообще не поют. Он даже требует книгу жалоб и предложений, однако успокаивает директрису, сообщая, что намерен записать не жалобу, а именно предложение, чтоб были палочки и перед сеансом обязательно пели. «Но у нас поют,- говорит директриса.- Поют, и еще как, но на вечерних сеансах, а на дневных не положено… Бэлла! – кричит она.- Бэлла, иди сюда!.. Вот, пожалуйста,- обращается она к Верещагину,- спросите у этой девушки, чем она занимается, и она ответит, что поет на вечерних сеансах».- «Бэлла? – удивляется Верещагин.- И она поет?» – «Я пою»,- говорит появившаяся девушка и удивленно фыркает, потому что странный посетитель вдруг убегает; Верещагин убегает так быстро, как еще от этой девушки никто никогда не убегал. Она довольно красивая, от нее вообще никто пока не убегал. Однако не вечно это.
Фильм давали про сталеваров, и это было очень красиво, так как события изображались яркими разными красками: смотреть, как по холодному синему желобу течет расплавленная оранжевая сталь, доставляло огромное удовольствие. Верещагин громко смеялся, но, будучи человеком воспитанным, оглядывался, хохоча, чтоб посмотреть, не мешает ли он кому-нибудь своим громким хохотом,- зал был почти пуст, Верещагин даже подосадовал на то, что нет возможности кому-нибудь мешать, ему очень хотелось сейчас мешать, чтоб кто-нибудь возмутился и сказал: «Тише, вы мешаете людям!», тогда он ответил бы: «Вы, разумеется, правы, но посмотрите, какая красота!»
Никто не одергивал Верещагина, не шикал, не требовал: «Тише!», из-за чего происходящее на экране постепенно потеряло всякий смысл и поблекло, Верещагин вдруг с удивлением обнаружил, что фильм черно-белый, он встал и вышел из зала на улицу, где свет был так неистов, что казалось странным, почему автомобили с ослепленными водителями не врезаются друг в друга.- Верещагин хоть и пешеход, а и то врезался в нескольких прохожих, один раз даже упал, но его подняли.
Неизвестно, кто его поднял. Верещагин даже «спасибо» не сказал, до того был ослеплен.
Ослеп один мой знакомый. Глянул на красивую девушку и – ослеп.
Конечно, он за нею погнался. Но где слепому догнать красивую девушку.
То есть он, конечно, догнал бы – со страшной скоростью мчался. Но девушка свернула в переулок. Не от него увиливала, а просто ей в тот переулок надо было. А он пробежал прямо.
С тех пор ходит с палкой. Стучит ею о тротуар, сердобольные люди его через дорогу переводят.
Однажды эта самая девушка перевела. Сердобольной она оказалась. Красивой и сердобольной. Редчайшее и замечательнейшее сочетание.
«Извините,- говорит,- это моя вина, что вы теперь слепой. Чем могу компенсировать вашу потерю? Хотите, выйду за вас замуж?»
Сыграли свадьбу, наплодили детей.
Я всегда считал, что самые лучшие рассказы – это которые со счастливым концом.
Тем временем в кабинете директора сидели и отвечали на вопросы Альвина, Юрасик, Геннадий и Ия.
«Так, так,- говорил директор.- А сами-то вы Кристалл видели?»
«Он нас выгнал из цеха,- отвечал Юрасик.- Так что мы ничего не видели».
«Неправда! – говорила Альвина.- Мы подглядывали в щелочку. Мы видели, как товарищ Верещагин его гладил. А потом прижал к груди и понес в сейф».
«Кого гладил? Что прижал?»- допытывался директор.
«Вы спрашиваете о Кристалле, мы о нем и говорим»,- объяснила Ия.
«А как он выглядел?»
«Его невозможно было увидеть»,- это Альвина.
Вот так и шел разговор. Уже полчаса. Если не больше.
Директор: Может, он гладил пустоту?
Геннадий: О, нет. Я видел, как он прижимал его к груди. Пустоту так нежно прижать нельзя. Так прижимают букет роз.
Альвина: Он прозрачный, и товарищ Верещагин его нес.
Юрасик: Он смеялся при этом.
Альвина: Неправда! Он улыбался от восторга.
Директор. Когда он позвал вас, сейф был заперт?
Альвина: Мы не обратили внимания. Мы смотрели, как он ищет папиросу.
Юрасик: Мы не видели. Он заслонил сейф спиной.
Альвина: Неправда! Он закрыл сейф ключом.
Директор: Ага, вы видели, как он запер сейф ключом.
Альвина: Я думаю, что запер. Но потом он много раз, наверное, открывал, чтоб полюбоваться.
Ия: Ведь такое событие! Он всегда был рассеянный, а тут совсем обезумел от радости и, конечно, мог забыть запереть.
Директор: Ага, вам он показался безумным?
Ия: Что вы! Верещагин самый умный из всех людей на этой планете.
Директор: Я не о том. Можно быть очень умным и в то же время безумным. Так?
Ия: Когда человек очень рад, о нем говорят, что он безумно рад. То есть иногда вместо «очень» употребляют «безумно». Так принято в вашей художественной литературе.
Директор: Что значит «в вашей»?
Ия: Ну, которая на Земле.
Директор: А вы разве не на Земле?
Ия: Извините, я неправильно выразилась.
Директор: Итак, он выглядел несколько безумно и гладил то, что вы воспринимали как пустоту.
Геннадий: Я протестую! Мне незачем от вас скрывать, вы можете посмотреть мое личное дело и узнать, что я находился в местах заключения. Поэтому я знаком с юриспруденцией. Давление на свидетелей, которое вы применили, запрещено законом.