— Знаешь, Мелита, не стоит быть такой легковерной. Ведь мальчики не всегда такие, какими хотят казаться. Тот же Энрико. Я его давно знаю. Будь с ним осторожнее...
Мелита приподняла с подушки растрепанную голову:
— Можешь засолить своего Энрико, если тебе хочется. Он, знаешь ли, мне вовсе не нравится. Преследует меня как тень.
Ну, вот, говори еще! Рассуждай на эту тему. А что это Веста сказала? Энту и Свен подрались из-за меня? Вот ужас! Могу себе представить, в чем там было дело. Только бы разговор об этом не возобновился! Но едва я успела об этом подумать, как Марелле спросила:
— Послушай, Веста, что ты там говорила насчет Энрико и Свена? Как это они дрались из-за Кадри?
О, до чего мне хотелось самой ответить ей:
— А тебе что за дело?
Но и Веста ответила примерно так же:
— Ах, почем я знаю. Антс сегодня за обедом говорил, что они вчера вечером сцепились из-за Кадри. Энту уже здорово навернул Свену, но тут появилась воспитательница. Антс не успел толком рассказать, Ааду был за соседним столом, услышал и сразу вмешался. Ведь мальчишки — не мы. Это у нас из-за всякого пустяка разговоров не оберешься.
Это верно, иногда людям лучше было бы поменьше болтать.
Теперь я вполне понимаю, почему девятый класс в таком восторге от своего классного руководителя, учительницы Вайномяэ. Если бы все учителя были такими! Если бы каждый из них умел так преподавать свой предмет. Дело в том, что теперь она замещает нашу учительницу литературы.
И начала она свой урок совершенно необычно. Мы знали только, что наша учительница эстонского языка отсутствует, и нас, конечно, ничуть не интересовало, что будет с этим уроком. Перед тем, как войти учителю в класс, стоял невероятный шум, потому что Рейн и Энту демонстрировали у доски какой-то новый танец, очень напоминавший вольную борьбу.
Посреди этого сеанса открылась дверь, и учительница Вайномяэ вошла в класс. Мальчики, правда, тотчас отскочили друг от друга, но оба они были такие растрепанные и так дико выглядели, что в классе поднялся хохот. Смех и шум прекратились не сразу.
Учительница Вайномяэ погасила мелькнувшую на лице улыбку и ждала, чтобы наступила тишина. А потом начала просто и серьезно.
— Ученики, — и повторила с легким, многозначительным ударением, — ученики десятого класса. Нам предстоит переключиться на новое настроение. Сегодня мы открываем одну из самых трагических страниц эстонской литературы. Это жизнь и творчество Юхана Лийва. Погасите, пожалуйста, свет.
Веста удивленно встала и выполнила указание. На мгновение класс погрузился в сиреневый сумрак. Затем обозначились окна, а за ними неслышно, беззвучно и легко кружились снежинки.
В этой настороженной тишине зазвучал низкий, глубокий и выразительный голос, переходивший временами в шепот:
Падает снежок
тихо, тихо
Стелется пушок
тихо, тихо...
Я и сейчас уверена, что в эту минуту в нашем классе не возникло ни одной строптивой мысли. Мы подсознательно прониклись необычайным, неповторимым очарованием этого утра.
Многие из нас знают это стихотворение с детских лет, но до сих пор оно было для нас просто рядом заученных на память слов с однообразным, однословным припевом. Теперь это слово, завершавшее каждую фразу, несло в себе новый смысл и вмещало так много и не повторялось по существу ни разу.
За окнами шел снег... Снег и снег...
В этом стихотворении сочетались музыка и мечта человека, слившегося с природой и прислушивающегося к самому заветному. Мечта, проще и человечнее которой не может быть.
— Одно декабрьское утро в тысяча девятьсот тринадцатом году началось, как и сегодня, снегопадом. В жизни Юхана Лийва это было последнее утро. Последний в его жизни снег. Последние удары сердца. Первого декабря тринадцатого года наконец пришло успокоение. Успокоение для человека, вконец изнуренного физически и духовно.
Что тревожит грудь?
Тише, тише!
Успокойся, сердце,
Тише, тише...
На мгновение воцарилось молчание.
— Зажгите, пожалуйста, свет. Спасибо. Посмотрите на этот портрет, — учительница раскрывает книгу на той странице, где помещен портрет еще молодого Лийва, и показывает нам... — Видите — простое, привлекательное молодое лицо. Не правда ли, эти глаза можно живо представить себе и в ту минуту, когда Лийв, ученик Кодавереской приходской школы, вместе с товарищами шел к пастору, чтобы протестовать против увольнения свободомыслящего учителя.
Я слушаю и восхищаюсь учительницей Вайномяэ. Ах, вот она какая! Высокая, немного сутулая, волосы с проседью и совсем некрасивая, но голос такой чудесный и слова звучат как песня.
Рассказ о биографии поэта переплетается со стихами и стихи с биографическими данными.
Как мрачен ты, как задумчив,
Как пасмурен стал ты, лес!
Осенние, серые тучи
Глядят на тебя с небес.
Как сон, пролетело лето,
промчалось — простыл и след...
Кукушка откуковала,
Недавнего счастья нет...
Нужно ли к этим стихам добавлять какую-то биографию или разъяснения? Разве это трагическое, выраженное в одном образе и непрерывно сменяющееся настроение не говорит о самом главном в самом поэте?
Я понимаю, почему учительница начала эту биографию со дня смерти.
— Вы, школьники, часто оправдываетесь: я не смогла выучить уроки, была больна. Нередко причина — пустяковая головная боль. В таких случаях нередко оставляются не выученными и заданные стихи. Ваше извинение принимается. Никто не станет требовать, чтобы вы учили стихи, если вам нездоровится. Пусть даже это просто механическое повторение стиха с тем, чтобы заучить его наизусть. Но можете ли вы представить себе, какое напряжение требовалось от создателя этих стихов во время его болезни? Никто не принуждал его к этому. Оплата его труда была ничтожной. Более того, даже эту оплату он отказывался принимать, считая, что его труд не стоит и этого.
Так считал человек, годами писавший в страшном одиночестве и создавший при этом такие бесценные сокровища поэзии, как «Скучно. Глина. Поле голо...»
Я не только слышу эту давно знакомую и сейчас совсем новую песню — именно песню — но поразительно ясно вижу всю картину. С бесконечной нежностью всматриваюсь в такую простую и такую трогательную красоту моей родины.
И так картина за картиной, и никак не можешь насмотреться!
С самой первой минуты это не был обычный школьный урок по программе, повторяющейся из года в год, это было как бы новое рождение старой легенды, которая на мгновение ожила во всем своем извечном сиянии и искренности чувства.
Наверно, так рождались наши древние песни. Перед нами раскрывалась судьба человека, судьба одного из наших предков, во всей ее человеческой печали и жестокости и во всем величии и красоте творчества. Причем трагичность судьбы возвышает величие его творчества, а величие творчества углубляет трагичность его судьбы.
Это потрясающе!
Звезда твоя в небе тогда блеснет,
Когда ты сойдешь в могилу.
Постигнет все думы твои народ,
Постигнет душой их силу...
Какая глубина печали! Песня песней человеческого бессилия! Как жестоко и как прекрасно. Хочется броситься на землю и выплакать все страдания прошлого...
Перед нами раскрывается не только эта трагическая судьба, но и судьба всего народа. Время и жизнь, о которых несчастный поэт сказал:
Черны потолки в нашем доме,
и время наше черно...