— Что ты имеешь в виду?
Если бы такое сказал Стивену Вестману любой другой из ныне живущих людей, он был бы в бешенстве. Как минимум разгневавшись на подразумевавшееся предположение, что он лжёт самому себе. Но Луи Паласиос не был "любым другим". Он был тем, кто скорее всего знал Вестмана лучше, чем тот сам себя.
— Босс, я не говорю, что вы не рассматривали со всей чёртовой серьёзностью возможность того, что вставшие на нашем пути люди пострадают, даже погибнут. И не говорю, что вы не готовы испачкать руки, даже в крови, если придётся. Но правда в том, босс, — и вы знаете это не хуже меня, если честны перед самим собой — что вы не хотите этого. По сути, я не думаю, что во всей галактике есть что-либо, чего вы хотите меньше. Может быть — может быть — за исключением увидеть, как нас подгребают под себя манти.
— Я никогда не говорил, что действительно хочу этого, — голос Вестмана был жёсток, но не от гнева, а от решимости. — Но сделаю. Если придётся.
— Никогда в этом не сомневался, — просто ответил Паласиос. — Но вы наизнанку вывернетесь, чтобы этого избежать. И, по правде говоря, мне не сильно нравится то, что, пожалуй, с вами произойдёт, если дойдёт до этого. Не думайте, что меня сильно волнует, что все остальные на этой планете о нас подумают, если на то пошло. И не то, чтобы я собирался бросить вас после этого. Я просто хочу, чтобы вы обдумали тот факт, что мы, скорее всего, прошли по нынешней тропинке почти до самого конца. Пожалуй, сегодня мы сумеем никого не убить. Однако долго так не продлится. И рано или поздно мы окажемся против кого-то из мальчиков и девочек Тревора, и в руках у нас будут пушки. Мы с ребятами, мы до конца будем с вами. Вы это знаете. Не скажу, пожалуй, чтобы у большинства из нас, когда дело дойдёт до нажимания на спуск, были проблемы хотя бы отдалённо близкие к вашим, потому что все мы совершенно готовы предоставить право решать вам. Но именно вам придётся жить с этими решениями.
Он снова сделал паузу, смотря Вестману прямо в глаза.
— Я много лет знаю вас, босс. И сильно к вам привязался. Но до того, когда вам придётся принять эти решения, осталось не шибко долго. А я не хочу, чтобы вы приняли то, которое потом съест вас живьём изнутри. Так что лучше по-настоящему серьёзно подумайте насчет количества — и принадлежности — крови, которую вы на самом деле готовы пролить.
Стивен Вестман несколько секунд смотрел в ответ в глаза своего бригадира, а потом кивнул.
— Подумаю, — пообещал он. — Но я уже немало это делал. Не думаю, что изменю своё мнение, Луи.
— Нет, так нет, — философски заметил Паласиос. — В любом случае мы с ребятами будем с вами.
— Я знаю, — тихо сказал Вестман. — Я знаю.
— Он сказал, они собираются сделать что?
Уоррен Саттлз откинулся в кресле, стоявшем за столом в просторном, залитым солнечным светом кабинете системного президента и шокировано уставился на главного маршала Баннистера. Баннистер был человеком среднего роста — на самом деле, для Монтаны, чуть ниже среднего — с густой копной седеющих рыжих волос и тёмными глазами. Его покрывал глубокий загар и, несмотря на работу, которая слишком много времени удерживала его в кабинете, он в основном успешно сражался с появляющимся брюшком. Ещё он был молчаливым, не повышающим голоса человеком с репутацией никогда не использующего два слова там, где можно было обойтись одним… или хмыканием.
В основном по этой причине он и не ответил на то, что посчитал риторическим вопросом. Но это не было единственной причиной. Просто дело было в том, что Тревор Баннистер находил Уоррена Саттлза самым жалким представителем верховной исполнительной власти из всех трёх президентов, которым служил в качестве главного маршала. Саттлз не был плохим человеком; просто не очень сильным, а добившиеся его избрания пиарщики и политтехнологи были ничем не лучше. С практической точки зрения так называемая "администрация Саттлза" мало чем отличалась от комитета, формальный глава которого не мог бы решить, в какой цвет покрасить стены собственной спальни, не проведя предварительно нескольких опросов общественного мнения. Во многих отношениях следовало пожалеть, что президентом был Уоррен Саттлз, а не Стивен Вестман. Хотя, если на то пошло, как бы мало уважения к Саттлзу не питал Баннистер, политика президента — особенно в отношении аннексии — была куда лучше для будущего Монтаны, чем политика Вестмана. Баннистеру не нравилось признавать это. Если и был на Монтане кто-то, кому Бернардус Ван Дорт бы симпатичен менее чем Стивену Вестману, это практически наверняка был Тревор Баннистер. Мысль о поддержке чего-то, что Ван Дорт считал хорошей идеей, комом застревала у него в горле. Но он сумел-таки его проглотить, поскольку какое бы отвращение он ни питал к Ван Дорту, Саттлз был прав в отношении будущего, и проводимая его администрацией политика одобрения аннексии была единственной имевшей смысл.
"А если бы и не так, этот сукин сын является законно избранным президентом моей звёздной системы, его политика отражает свободно выраженную волю почти трёх чёртовых четвертей электората, и я обязан — как законом, так и собственной присягой — добиваться соблюдения закона и защищать Конституцию Монтаны от всех врагов как внешних, так и внутренних. Включая и тех врагов, кому случилось быть моими близкими друзьями".
— Сможет ли он на самом деле сделать это? — спросил Саттлз, наконец переходя от бессмысленных вопросов к тем, на которые может быть и в самом деле стоило ответить.
— Господин президент, — указал Баннистер, — во всех остальных случаях этот человек делал именно то, что говорил.
Уоррен Саттлз сжал зубы и сумел — каким-то образом — удержатся от разъярённого взгляда на сидевшего по другую сторону стола человека. Если бы он хоть на минуту поверил, что сможет пережить, в политическом смысле, увольнение Баннистера, то сделал бы это в мгновение ока. Или ему хотелось так думать. Факт в том, что Саттлз не был уверен, что у него хватило бы на это силы духа, даже если бы это было политически выполнимо. Что, разумеется, было не так. Тревор Баннистер был явлением сам по себе. Самый успешный, самый энергичный, самый преданный своему делу, имеющий больше всего наград, самый-самый-самый во всех отношениях главный маршал в истории Монтаны. И он даже не проявлял неуважения. Просто умудрялся заставить Уоррена Саттлза почувствовать себя идиотом — или почувствовать себя чертовски уверенным в том, что Баннистер считает его идиотом — без всякого видимого напряжения.
— Я в курсе, главный маршал, — секунду помедлив, сказал системный президент. — Как в курсе и того, что пока непохоже, чтобы мы хоть на сантиметр приблизились к его поимке по сравнению с тем, что было после его первых эскапад.
Это самым близким к прямой критике кампании Баннистера против Движения за Независимость Монтаны, на что только был готов пойти Саттлз, но этот вербальный выстрел не оставил на броне Баннистера даже царапины. Он просто продолжал сидеть, почтительно и внимательно взирая на системного президента.
— Что я имел в виду, главный маршал, — немного натянуто продолжил Саттлз, — это что мне кажется невероятным, чтобы даже мистер Вестман со своими сообщниками сумели провернуть такое дело. Я не говорю, что это не в их силах; я просто говорю, что не понимаю, как они смогут, и что буду признателен за любое разъяснение их возможностей, которое вы могли бы предложить.
— Ну, господин президент, я, разумеется, не могу говорить наверняка. Похоже на то, что он пробрался в старые служебные туннели под банком. Они должны быть запечатаны, и керамобетонные пробки, установленные Казначейством шестьдесят или семьдесят стандартных лет назад, должны быть десятиметровой толщины. Также там должны была быть установлена сигнализация, сигналы которой отслеживаются все двадцать семь часов в сутки. В силу всего этого у них не должно было быть возможности пробраться внутрь, но достаточно очевидно, что они всё-таки пробрались. Можете говорить о Вестмане что угодно, но если он за что берётся, то доводит дело до конца.