- Уж как я рада, что повидала вас, мисс Динни. Благослови вас господь! И, даст бог, у капитана все наладится.
- До свидания, милая Бетти, и передайте от меня поклон Бенджамину.
Динни пожала старушке руку и вышла на мощеную дорожку, где ее поджидали собаки. Как и всегда после таких встреч, она чувствовала глубокое смирение и была тронута до слез. Корни! Вот чего ей не хватало в Лондоне, вот чего ей недоставало бы там, на "безбрежных просторах прерий"! Она дошла до опушки заброшенной буковой рощицы и шагнула через сломанную калитку, - ее не пришлось даже открывать. Динни поднималась вверх по склону, а позади, внизу, оставались ветви буков с набухшими от дождей орешками, от них шел сладковатый запах мякины; слева сквозь золотистую листву просвечивало серо-голубое небо; справа тянулось поле, вспаханное под пар, там сидел на задних лапах заяц; он повернулся и опрометью кинулся к живой изгороди; собака вспугнула фазана, и он с пронзительным криком взвился над деревьями. На вершине холма Динни выбралась из рощи и остановилась, глядя вниз на длинный дом из серого камня. Он был виден не весь - мешали магнолии и деревья на лужайке перед террасой; дым поднимался из обеих труб, и голуби белыми крапинками усеяли один из коньков крыши. Динни вздохнула полной грудью и постояла минут десять, - так после поливки растение впитывает из земли жизненные соки. Пахло листьями, сырой землей и близким дождем; в последний раз она стояла тут в конце мая и вдыхала запах лета - аромат неповторимый, как память о прошлом и предвкушение счастья, как томление сердца и беспричинная радость...
После чая она уселась рядом с Флер в машину с поднятым верхом, и они отправились обратно в Лондон.
- Да, скажу я вам, - заявила проницательная Флер, - ну и тихая же у вас обитель. Я бы здесь просто умерла. Куда там Липпинг-холлу до вашей глуши.
- Плесень веков, а?
- Я всегда говорю Майклу, что вы, Черрелы, - одно из наименее приметных и наиболее характерных явлений в Англии. Вы не шумите и не бросаетесь в глаза. Вами не заинтересуется современный писатель - слишком уж вы будничны, - а вот вы стоите как скала и продолжаете стоять, неведомо как. Все на свете в заговоре против вас - от налогов на наследство до патефонов. А вы все равно стоите где-то на краю земли и делаете что-то, о чем никто не знает, да и знать не хочет. У большинства из вас нет даже своего Кондафорда, куда можно вернуться домой умирать, но все вы связаны с родной землей глубокими корнями и чувством долга. У меня-то нет ни того, ни другого, вероятно, потому, что я наполовину француженка. У семьи моего отца - у Форсайтов, может, и были корни, но у них нет чувства долга, - во всяком случае, такого, как у вас; пожалуй, это правильнее назвать инстинктом служения. Я им восхищаюсь, Динни, но мне было бы смертельно скучно. Это-то и заставляет вас отравлять себе жизнь из-за этой истории с Ферзом. Чувство долга - это болезнь, Динни, болезнь, хоть она и достойна всяческого уважения.
- Что же мне прикажете делать?
- Вырвать эту болезнь с корнем. Ведь это так старит, - то, что вы сейчас делаете. Что касается Дианы, она тоже вашей породы; у Монтджоев есть свой Кондафорд где-то в Дамфришире, - я преклоняюсь перед ней за то, что она не бросает Ферза, но ведь это же безумие. Конец все равно один, и всем будет только неприятней, если затянуть развязку.
- Да, я чувствую, что для нее это добром не кончится, но надеюсь, что на ее месте поступила бы так же.
- А я нет, - весело сказала Флер.
- По-моему, никто не знает, как он поступит, пока не настанет решающая минута.
- Главное - никогда не доводить до решающей минуты.
Голос Флер странно зазвенел, и Динни заметила, как сжались ее губы. Загадочность придавала Флер в глазах Динни какое-то особое обаяние.
- Вы же не видели Ферза, - сказала она, - а потому и не понимаете, как его жаль.
- Сантименты, моя дорогая. А я не сентиментальна.
- Мне почему-то кажется, что у вас есть прошлое, Флер; а не будь вы сентиментальны, его бы у вас не было.
Флер кинула на нее быстрый взгляд и нажала на аксельратор.
- Пора зажечь фары, - сказала она.
Весь остаток пути Флер говорила об искусстве, литературе и других отвлеченных предметах. Было уже около восьми, когда машина остановилась на Окли-стрит.
Диана была дома; она уже переоделась к ужину.
- Динни, - сказала она, - его нет.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Простые слова, но какие зловещие!
- Когда вы сегодня утром уехали, он был вне себя, - вообразил, будто мы устроили против него заговор.
- Так оно и есть, - прошептала Динни.
- После отъезда мадмуазель он расстроился еще больше. Скоро я услышала, как хлопнула наружная дверь, - с тех пор он не возвращался. Я вам не говорила, но вчера я пережила страшную ночь. Что, если он не вернется совсем?
- Ах, Диана, как бы это было хорошо.
- Но куда он девался? Что делает? К кому он мог пойти? Господи! Как это ужасно.
Динни в страхе глядела на нее.
- Простите, Динни! Вы, верно, устали и проголодались. Давайте поскорее ужинать.
Они поужинали в "логове" Ферза - красивой комнате, отделанной зелеными панелями с золотистым оттенком, но их не покидала тревога. Мягкий свет падал из-под абажуров на открытые шеи и руки, на фрукты, цветы и серебро. Пока не вышла горничная, они говорили о посторонних вещах.
- У него есть ключ? - спросила Динни.
- Да.
- Давайте позвоним дяде Адриану?
- Что он может сделать? Если Рональд придет и застанет здесь Адриана, будет только хуже.
- Алан Тасборо говорил, что приедет сразу, если он нам понадобится.
- Нет, давайте сегодня никого не звать. А завтра посмотрим.
Динни кивнула. Ей было страшно, но больше всего она боялась показать свой страх, - ведь она здесь для того, чтобы своим спокойствием придать силы Диане.
- Пойдемте наверх, спойте мне, - сказала она наконец.
Наверху, в гостиной, Диана спела "Ветку тимьяна", "Юрские утесы", "Убирали в поле ячмень", "Замок Дромор"; все было так красиво - и комната, и песни, и певица, - что Динни охватило какое-то блаженное состояние. Она даже задремала, но вдруг Диана перестала играть.
- Слышите? Внизу стукнула дверь.