И он отворил перед ней дверь в комнату. Сесили Маскем сидела за роялем, Майкл стоял позади нее.
Динни подошла к нему.
- Майкл, я пойду сейчас в гостиную Флер; а ты покажешь лорду Саксендену, как туда пройти? Если он не появится до двенадцати, я лягу спать. Мне нужно выбрать для него отрывки.
- Хорошо. Я провожу его до самого порога. Желаю успеха!
В маленькой гостиной Динни открыла окно и уселась выбирать отрывки из дневника. Пробило половину одиннадцатого, вокруг стояла полная тишина. Она отметила шесть довольно длинных записей, которые, по ее мнению, ясно показывали, какую непосильную задачу задали Хьюберту. Потом она закурила и высунулась в окно. Вечер был все такой же благодатный, но на нее напало глубокое раздумье. Вечное движение и вечный покой? Если это и в самом деле бог, смертным от него не так уж много проку. Да и почему от него должен быть прок? Когда Саксенден подранил зайца и тот закричал, - разве бог его слышал и дрогнул? Когда ей сжимали руку, - разве бог это увидел и улыбнулся? Когда Хьюберт метался в лихорадке в джунглях, прислушиваясь к крику диких птиц, разве бог послал ему ангела с хинином? Когда вон та звезда в небе погасла миллиарды лет назад и повисла там, холодная и тусклая, разве бог пометил это у себя в записной книжке? Миллион миллионов листьев и стеблей травы, которые темнеют там, внизу, миллион миллионов звезд, при свете которых глаз ее проникает сквозь эту тьму, - все, все - вечное движение в бесконечном покое, все - частица божества... Да и она сама, и дымок ее сигареты, и жасмин у самого ее лица - его цвет она сейчас не может разглядеть, - и мысль, подсказывающая, что он не желтый, а белый, и далекий лай собаки - такой далекий, что звук этот точно нить, за которую можно ухватить тишину, - во всем, во всем есть какой-то неясный, бесконечный, всепроникающий и непонятный смысл...
Динни вздрогнула и отошла от окна. Удобно устроившись в кресле с дневником на коленях, она оглядела комнату. Флер обставила ее по своему вкусу, и он сказался во всем: в расцветке ковра, в мягком свете, который лился из-под абажура на голубовато-зеленое платье Динни, на руки, державшие дневник. Долгий день утомил ее. Она откинулась на спинку кресла, подняв кверху глаза, и сквозь дремоту стала разглядывать бордюр из фаянсовых купидонов, - одна из прежних леди Монт украсила им потолок.
Какие пухленькие, смешные детишки, прикованные друг к дружке цепями из роз и обреченные вечно созерцать друг у друга зады! Хоровод розовых минут, розовых... Веки Динни сомкнулись, губы полуоткрылись, она заснула. А мягкий свет, падавший ей на лицо, волосы и шею, подчеркивал их небрежную прелесть, их дерзкое изящество, совсем как у тех типично английских, прекрасных итальянок, которых любил писать Ботичелли. Локон коротких золотых волос упал на лоб; на полуоткрытых губах то появлялась, то исчезала улыбка; ресницы они были у нее куда темнее волос - дрожали на нежных, почти прозрачных щеках; нос чуть вздрагивал во сне, словно его забавляло, что он немножечко курносый. Казалось, одно легкое движение руки - и это запрокинутое лицо можно сорвать с белого стебля шеи...
Она вздрогнула и подняла голову. Посреди комнаты стоял тот, кого когда-то прозвали "Зазнайкой Бентхемом", и, не мигая, разглядывал ее холодными синими глазами.
- Виноват, - сказал он, - виноват! Вы так славно дремали.
- Мне снились пирожки с мясом, - сказала Динни. - Как мило, что вы пришли в такой поздний час.
- Семь склянок. Надеюсь, вы недолго. Не возражаете, если я закурю?
Он сел на диван напротив и стал набивать трубку. У него был вид человека, который решил покончить поскорее с этим делом, не высказывая своего мнения. В эту минуту ей стало понятнее, как вершат государственные дела. "Ну, да, - подумала она, - он оказывает любезность и не знает, что получит взамен. Это виновата Джин!" Как и всякая женщина, она и сама толком не знала, благодарна ли она "тигрице" за то, что та отвлекла его внимание, или чувствует нечто вроде ревности. Но сердце ее билось, и она принялась читать быстрым, деловым тоном. Динни прочитала три отрывка, прежде чем решилась на него посмотреть. Лицо его ничего не выражало, и если бы не губы, сосавшие трубку, оно казалось бы вырезанным из крашеного дерева. Глаза по-прежнему разглядывали ее как-то странно и, пожалуй, слегка враждебно, словно он думал: "Эта женщина хочет пробудить во мне какие-то чувства. Но сейчас уже поздно".
Динни торопливо читала, ее все больше и больше охватывало отвращение к тому, что она делает. Четвертый отрывок был, не считая последнего, самым страшным - по крайней мере для нее; когда она подходила к концу, голос ее дрожал.
- Ну, это уж он хватил через край, - сказал лорд Саксенден, - мулы-то ведь ничего не чувствуют... Удивительные твари!
Динни вспыхнула; нет, больше она не станет на него смотреть! Она продолжала читать. Ее целиком захватила эта повесть, которая впервые звучала сейчас вслух. Наконец она кончила, задыхаясь и напрягая все силы, чтобы подавить дрожь в голосе. Лорд Саксенден сидел, уткнувшись подбородком в кулак. Он крепко спал.
Динни постояла, глядя на него, в той же позе, в какой он недавно смотрел на нее. На секунду у нее появилось желание выдернуть его кулак из-под подбородка. Ее спасло только чувство юмора. Глядя на него таким взглядом, каким Венера Боттичелли смотрит на Марса, она взяла листок бумаги с письменного стола Флер и, написав: "Простите, что довела вас до полного изнеможения. Спокойной ночи", - потихоньку положила записку ему на колено. Затем свернула в трубку дневник, на цыпочках подошла к двери, открыла ее и оглянулась: лорд Саксенден посапывал, но скоро он громко захрапит. "Стоит воззвать к его чувствам, и он тут же засыпает, - подумала она. - Теперь я понимаю, как он выиграл войну". Она повернулась - перед ней стоял профессор Халлорсен.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Динни увидела, что взгляд Халлорсена устремлен поверх ее головы на спящего лорда, и чуть не застонала. Что он о ней подумает, застигнув ее в полночь выходящей украдкой из чужой комнаты, где спит сей титулованный муж? Теперь Халлорсен смотрел ей прямо в глаза, взгляд его был мрачен. Боясь, что он скажет: "Простите!" - и разбудит спящего, она крепче сжала в руке дневник, приложила палец к губам и, шепнув: "Не разбудите младенца", скользнула мимо Халлорсена в коридор.