- Приобретаем ненужные накопления, ха-ха! Поглядите на Джин, - гибкая, как тростинка, а лет через сорок... Но, может, нынешняя молодежь никогда не растолстеет. Они ведь сидят на диете... ха-ха!
За сдвинутым обеденным столом священник сидел против сэра Лоренса, между обеими пожилыми дамами. Алана посадили против Хьюберта, Динни - против Джин.
- Хлеб наш насущный даждь нам днесь...
- Забавная штука эта молитва, - сказал молодой Тасборо на ухо Динни. Благословляют убийство, правда?
- Нам подадут зайца, - сказала Динни, - а я видела, как его убивали. Он плакал, как ребенок.
- Я бы лучше съел собаку, чем зайца.
Динни бросила на него благодарный взгляд.
- Вы приедете с сестрой погостить к нам в Кондафорд?
- Только мигните!
- Когда вам надо вернуться на корабль?
- Через месяц.
- Вы, наверно, любите свою профессию?
- Да, - просто ответил он. - Это у меня в крови, у нас в семье всегда был моряк.
- А у нас солдат.
- Ваш брат молодчина. Я ужасно рад, что с ним познакомился.
- Не надо, Блор, - сказала Динни дворецкому, - дайте, пожалуйста, кусочек холодной куропатки. Мистер Тасборо тоже предпочитает что-нибудь холодное.
- Говядину, сэр, баранину или куропатку?
- Куропатку, пожалуйста.
- Как-то раз я видела, как заяц моет уши, - сказала Динни.
- Когда вы такая, - заявил молодой Тасборо, - я просто...
- Какая?
- Как будто вас здесь нет.
- Спасибо.
- Динни, - окликнул ее сэр Лоренс, - кто это сказал, что мир замкнулся в своей раковине, как устрица? А я говорю, что он закрылся в своей раковине, как американский моллюск. Ты как думаешь?
- Я не знаю, что такое американский моллюск, дядя Лоренс.
- Тебе повезло. Эта пародия на его добропорядочную европейскую разновидность - осязаемое доказательство того, что американцы - идеалисты. Они возвели этот символ своей обособленности на пьедестал и даже стали употреблять его в пищу. Когда американцы от него отрекутся, они начнут смотреть на вещи более реально и войдут в Лигу наций. Но нас к тому времени, увы, уже не будет.
Динни следила за выражением лица Хьюберта. Озабоченность слетела с него; глаза были прикованы к глубоким манящим глазам Джин. У Динни вырвался вздох.
- Вот именно, - сказал сэр Лоренс, - жаль, что мы не доживем до той поры, когда американцы отрекутся от моллюска и кинутся в объятия Лиги наций. Ведь в конце концов, - продолжал он, вздернув левую бровь, - она была основана американцем и является единственным сколько-нибудь разумным порождением нашей эпохи. Но она по-прежнему остается самым страшным пугалом для другого американца, по имени Монро, который умер в тысяча восемьсот тридцать первом году; а такие, как Зазнайка, никогда не упоминают о ней без издевки.
Пинок, попрек и еще раз пинок,
Насмешек немного, но зато каких!
Знаешь это стихотворение Элроя Флеккера?
- Да, - с удивлением сказала Динни, - оно приводится в дневнике Хьюберта; я читала его лорду Саксендену. Как раз на этом он и заснул.
- Это на него похоже. Но не забудь, Динни, - Зазнайка чертовски хитрый субъект и знает, что к чему в этом мире. И как бы ни был противен тебе этот мир, никуда ты из него не денешься, недаром десять миллионов более или менее молодых людей недавно сложили в нем головы. Не помню, - задумчиво заключил сэр Лоренс, - когда это я так вкусно ел в собственном доме, как в последние дни; на твою тетю что-то нашло.
Собирая после обеда партнеров для партии в крокет - она сама и Алан Тасборо играли против его отца и тети Уилмет, - Динни краешком глаза видела, как Хьюберт и Джин направились к цветникам. Они тянулись от нижней террасы парка до старого фруктового сада, за которым поднимались холмистые луга.
"Ну, эти двое на портулак заглядываться не станут", - подумала Динни.
И действительно, они успели сыграть две партии, когда совсем из другой части парка показались погруженные в беседу Джин и Хьюберт. "Ну и ну, подумала Динни, изо всех сил ударяя по шару священника, - вот это быстрота и натиск".
- Господи, спаси! - простонал потрясенный священнослужитель, а прямая, как гренадер, тетя Уилмет провозгласила на весь парк:
- Черт возьми, Динни, что ты вытворяешь! Позднее, сидя рядом с братом в открытой машине,
Динни пыталась привыкнуть к мысли, что отходит для него на второй план. Все произошло так, как она сама хотела, и все-таки ей было грустно. До сих пор она была Хьюберту ближе всех. Видя, как на губах у него то и дело мелькает безотчетная улыбка, она призывала на помощь всю свою рассудительность.
- Ну, что ты скажешь о наших родственниках?
- Он славный парень. По-моему, он к тебе неравнодушен.
- В самом деле? Когда мы их пригласим?
- Когда угодно.
- На той неделе?
- Хорошо.
Убедившись, что ничего из него не вытянет, Динни принялась наслаждаться медленным угасанием света и красоты погожего дня. Возвышенность, уходившую в сторону Уэнтеджа и Фарингдона, заливали косые лучи солнца, а впереди грозно возвышались Уиттенхемские скалы. Свернув направо, они въехали на мост. Посреди моста она коснулась плеча Хьюберта.
-- Помнишь, вон там наверху мы видели зимородков.
Остановив машину, они полюбовались на пустынную гладь реки, словно созданную для этих веселых птиц. Заходящее солнце кропило ее яркими бликами сквозь ветви ив на южном берегу. Казалось, в этой самой тихой реке на свете любое душевное движение человека найдет свой отклик; ничем не нарушая царившего здесь покоя, плавно текла она прозрачной лентой средь золотых полей и грациозных, никнущих к ней деревьев; река жила своей собственной жизнью, полная ласковой силы, прекрасная и величавая.
- Три тысячи лет назад, - сказал Хьюберт, - эта старая река была как те, что я видел в джунглях: хаотический поток во мраке лесной чащи.
Они снова тронулись в путь. Теперь они ехали спиной к солнцу, и все вокруг выглядело как нарочно для них написанный пейзаж.
Они мчались, а небо рдело отсветом заходящего солнца, и убранные поля, над которыми проносились птицы, собиравшиеся на ночлег, постепенно темнели и казались совсем заброшенными.
У ворот усадьбы Кондафорд Динни вышла из машины и, заглядывая брату в лицо, принялась вполголоса напевать: "Она была пастушка, но, боги, как прекрасна!" Впрочем, он возился с машиной и как будто не понял намека.