Глава 1. СТРАНА ДИКАРЕЙ
"Чтобы увидеть дикарей, необязательно ехать в Америку", - размышлял парижанин, прогуливаясь по бургундской сельской местности 1840-х годов. "Здесь живут краснокожие Фенимора Купера". Так писал Бальзак в своих "Пейзанах" (1844). Действительно, существует множество свидетельств того, что огромные территории Франции XIX века были населены дикарями. Луи Шевалье рассказал нам о том, как в середине века это обвинение было навешано на городскую бедноту - "рабочий класс", "опасный класс". Но его с такой же легкостью можно применить, причем на более длительный срок, к слоям сельского населения - столь же странным и малоизвестным, столь же трудолюбивым, хотя, возможно, и менее опасным из-за меньшей концентрации внимания.
В 1831 г., не забегая вперед, префект Арьежа назвал население своих пиренейских долин диким "и таким же жестоким, как медведи, которых оно разводит". В 1840 г. офицер штаба армии обнаружил, что морвандийцы из Фур "издавали крики, столь же дикие, как и сами звери". Чиновники, солдаты - кто еще отважится отправиться в дикую местность, особенно в затерянные регионы к югу от Луары? В 1843 г. пехотный батальон, шедший через болотистые Ланды к северо-востоку от Дакса, обнаружил еще больше дикарей: бедных, отсталых, диких.* Весь регион был диким: пустоши, болота, топи, пустоши. В 1832 г., когда Жорж (впоследствии барон) Хауссманн посетил район Houeillés в юго-западном углу Lot-et-Garonne, он не нашел ни одной дороги или ориентира, и инспектору, который вел его по шоссе, пришлось пользоваться компасом". И это только малые земли; в самих же землях, как гласит пословица, птицам, перелетающим через болота, приходилось носить с собой корм. До 1857 г., когда с посадкой сосен наступил рассвет новой эры (правда, пока еще тусклый), упоминания о дикости в равной степени относились и к ландшафту, и к условиям, и к населению. Паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела, опасались пересекать Ланды, поскольку не находили там "ни хлеба, ни вина, ни рыбы, ни фун-таина". Когда Эдуард Ферет опубликовал в 1874 г. свою обширную "Статистику генерального департамента Жиронда", осушение болотистого Медока было еще в памяти, и многие бордельеро помнили лихорадки и застойные воды, оправдывавшие его первоначальное название - "in medio aquae". Что касается больших болот к югу от Бордо, то они по-прежнему оставались необработанными - дикими, безводными, местом распространения пеллагры и лихорадки среди населения, столь же дикого, как и его среда обитания.
От Бордо до Байонны все было диким. Дикость также простиралась от Иль-д'Ё, у побережья Атлантического океана, до Дрема на востоке, где в 1857 г. колонель выразил надежду, что железные дороги улучшат положение "населения, отстающего от своих собратьев на два-три столетия" и устранят "дикарские инстинкты, порожденные изоляцией и несчастьем"."Мещане Тюля называли крестьян peccata (грехами), а священник из Коррезе, выходец из скромной семьи этой префектуры, но изгнанный в сельский приход, с презрением заметил: "Крестьянин - это именно грех, первородный грех, все еще живущий и проявляющийся во всей своей наивной жестокости". Это замечание, записанное Жозефом Ру, было, вероятно, записано в начале Третьей республики, но оно отражает общее мнение, проходящее через первые три четверти века. "В каждой черте деревенского жителя видна гримаса страдания и горя: глаза неуверенные, робкие, лицо без выражения, походка медленная и неуклюжая; длинные волосы, спадающие на плечи, придают ему мрачный вид" (Haute-Vienne, 1822). Ужасное невежество, суеверие, грязь (Морбиан, 1822). Ленивый, жадный, скупой, подозрительный (Ланды, 1843). Нечистоплотность, лохмотья, жалкая дикость (Луара-Инферьер, 1850 г.). "Вульгарные, едва ли цивилизованные, их природа кроткая, но дикая" (Луара, 1862).7 Неудивительно, что в 1865 г. один лимузенский землевладелец прибегнул к терминам, не похожим на те, которые за 200 лет до этого использовал Ла Брю-ер: "животное на двух ногах, едва напоминающее человека". Одежда [крестьянина] грязная, под толстой кожей не видно крови. Дикий, тупой взгляд не выдает ни малейшего проблеска мысли в мозгу этого существа, атрофированного морально и физически".
Народные восстания декабря 1851 г. породили свой собственный урожай выражений: дикая орда, страна дикарей, варвары. Нелишне напомнить, что оскорбительное выражение sauvage в адрес кого-либо считалось клеветой и могло повлечь за собой штраф или даже тюремное заключение, если дело доходило до суда. Но литания продолжается: в начале 1860-х годов дикость идет на убыль в Ниевре, но сохраняется в 1870-х годах в Сарте, где "дикие" болотные жители живут как "троглодиты" и спят у костра в своих хижинах "на стеблях бриара, как кошки на стружках"."Она сохраняется и в Бретани, где дети, поступающие в школу, "похожи на детей тех стран, куда не проникла цивилизация: дикие, грязные, не понимающие ни слова из языка" (1880). А один музыкальный фольклорист, проехавший по западу от Вандеи до Пиренеев, сравнивает местных жителей с детьми и дикарями, которые, к счастью, как и все первобытные народы, проявляют ярко выраженный вкус к ритму. Уже в 1903 г. тема сельской дикости продолжает звучать из уст профессионального писателя-путешественника, который во время посещения Лимузена, расположенного к северу от Брива, был поражен. Дикий характер региона и "хижины совагов", в которых жили люди. Какое облегчение после дикости бескрайних каштановых рощ - попасть в поселок, пусть даже небольшой. Цивилизация - это город (гражданский, гражданский, гражданский, цивилизованный), и, конечно же, это город; так же как полис, вежливость, политика и полиция происходят из полиса - города.
Цивилизация - вот чего не хватало крестьянам. В 1850 г. закон Грамона, предусматривающий наказание за жестокое обращение с домашними животными, был продиктован желанием "цивилизовать людей" и детей. В Верхней Луаре лодочники реки Алье демонстрировали поразительно высокую "степень цивилизованности" благодаря "более цивилизованным народам", которые встречались им на пути в Париж. В Морване, напротив, в путеводителе 1857 г. отмечалось, что деревни "почти не тронуты цивилизацией"; военные обследования выявили такое же положение дел в Лоте и Авейроне'.
В 1860-1880-х гг. в отчетах инспекторов начальных школ мы неоднократно встречаем упоминания о прогрессе цивилизации и роли школ в цивилизации населения, среди которого они функционировали. Что означали такие отчеты для современников? В дальнейшем мы рассмотрим этот вопрос более подробно. Сейчас же предположим, что они отражали господствующее мнение о том, что те или иные значимые области и группы населения были нецивилизованными, т.е. не интегрированными во французскую цивилизацию, не ассимилированными с ней: бедными, отсталыми, невежественными, дикими, варварскими, дикими, живущими как звери со своими зверями. Их нужно было научить манерам, морали, грамотности, знанию французского языка и Франции, пониманию правовой и институциональной структуры за пределами их непосредственной общины. В 1871 году Леон Гамбетта в двух словах сформулировал эту задачу: крестьяне "интеллектуально отстают от просвещенной части страны на несколько столетий", между ними и нами "огромная дистанция... между теми, кто говорит на нашем языке, и многими нашими соотечественниками, [которые], как ни жестоко это говорить, могут не более чем заикаться на нем"; материальная собственность должна была "стать средством их морального прогресса", то есть их цивилизации. Крестьянин должен был быть интегрирован в национальное общество, экономику и культуру: культуру города и города par excellence, Парижа.
Отчеты о ходе кампании свидетельствуют о том, что в 1880 г. в Морбиане цивилизация еще не проникла в дикие внутренние районы и не сделала их похожими на остальную Францию; но в Ардеше "более мягкие и вежливые привычки сменяются грубыми, грубыми и дикими", а на атлантическом западе старые обычаи "вытесняются цивилизацией". "До окончательного успеха кампании соотечественник будет оставаться, по словам двух юго-западных наблюдателей, грубым и неполным наброском истинно цивилизованного человека".
Неполная, конечно, в смысле модели, которой он не соответствовал, и не зря: он ничего о ней не знал. Культурный и политический абориген, как звери и дети, и которого даже сочувствующие наблюдатели находили в высшей степени странным. В 1830 году Стендаль рассказывал о смертоносном треугольнике между Бор-до, Байонной и Валансом, где "люди верят в ведьм, не умеют читать и не говорят по-французски". А Флобер, прогуливаясь в 1846 г. по ярмарке в Рос-пордене, как турист по экзотическому базару, отмечал про себя, что крестьяне вокруг него "подозрительные, озабоченные": "подозрительный, встревоженный, озадаченный всем, что он видит и чего не понимает, он очень спешит покинуть город"? Как бы ни была остра его проницательность, Флобер совершил большую ошибку, судя о крестьянине по его поведению в городе, куда он приезжал только по необходимости. "Поскольку в Бурбонне он встречает только людей, которые держатся с ним свысока и насмешливо", - пояснил один из наблюдателей в Бурбонне, - в городе крестьянин всегда вел себя непринужденно и скованно, а поверхностные наблюдатели принимали это за "дикость и развязность". На самом деле дикость заключалась в развязности, дополненной угрюмостью. Еще хуже обстояло дело в Бретани, где крестьянин не мог быть уверен, что кто-то из горожан (кроме мелких торговцев и ремесленников) говорит на его языке". Как мы увидим, франкоговорящие люди там и в других местах нуждались в переводчиках, что не способствовало облегчению общения и взаимопониманию.